Жизнь, которую я ненавижу
Голоса в тишине
***
Запах Сэма выветривался.
Это было первое, что Дин заметил с пугающей ясностью однажды утром, войдя в заваленную книгами комнату Бобби, которая стала их временным пристанищем. Он замер на пороге, вдыхая воздух. Еще вчера, уткнувшись лицом в фланелевую рубашку Сэма, он мог уловить этот едва различимый, уникальный аромат – смесь дешевого шампуня, книжной пыли и чего-то неуловимо «сэммиевского». Теперь рубашка пахла просто старой тканью и пылью библиотеки Бобби.
Две недели. Две недели ада, сотканного из молчания, перелистывания хрупких страниц и тихого, сводящего с ума отчаяния. Две недели, как Сэм исчез, растворился, был похищен собственной мечтой.
Дин подошел к стулу в углу, на котором, словно на алтаре, были сложены вещи его брата. Рубашка, куртка, стоптанные ботинки. На сиденье лежало фальшивое удостоверение личности, которое Дин нашел в его рюкзаке. Удостоверение агента ФБР на имя Алекса Розенберга. На маленькой фотографии Сэм смотрел в камеру с серьезным, сосредоточенным выражением лица, которое он всегда надевал для «работы».
Дин взял пластиковую карточку в руки. И его сердце пропустило удар.
Фотография блекнет.
Это не было игрой света или воображения. Он был уверен. Еще несколько дней назад изображение было четким. Теперь же оно казалось слегка размытым по краям, словно акварельный рисунок, на который попала капля воды. Цвета потускнели, контуры лица Сэма стали менее резкими.
Он исчезал. Не только из их жизни, но и из самого мира. Его следы, его запах, его образ – все это истончалось, стиралось, как надпись мелом под дождем.
– Нет, – прошептал Дин, вцепившись в карточку так, что побелели костяшки пальцев. – Нет, ты не имеешь права. Я не позволю.
Бобби и отец уехали в соседний город за какой-то редкой книгой, которую Бобби выменял у другого коллекционера по телефону. Дин отказался ехать. Он не мог оставить «пост». Он не мог оставить вещи Сэма без присмотра, словно боялся, что если отвернется, они тоже исчезнут.
Он сел на пол перед стулом. Медленно, почти ритуально, он накинул рубашку Сэма на спинку стула, поставил ботинки под ним. Удостоверение он аккуратно прислонил к ножке, так, чтобы фотография смотрела прямо на него. Получилось жуткое, жалкое подобие человека.
Дин сглотнул. Он чувствовал себя полным идиотом, но не мог остановиться.
– Эй, Сэмми, – голос прозвучал хрипло и неуверенно в гулкой тишине библиотеки. – Как дела, стерва?
Тишина. Только тиканье старых часов на стене.
– Ладно, тупая шутка, – пробормотал Дин, потирая лицо руками. – Я просто… Я не знаю, что делать, чувак. Ты… ты просто ушел. И я…
Он замолчал, подбирая слова.
– Я помню, когда тебе было лет десять, мы были на охоте на полтергейста в Огайо. Ты тогда нашел в мотеле брошенного котенка. Тощего такого, облезлого. Ты спрятал его в своем рюкзаке и подкармливал остатками моей еды. Отец бы тебя убил, если бы узнал. А я знал. И молчал. Когда мы уезжали, ты плакал всю ночь, потому что пришлось его оставить. Ты тогда сказал, что ненавидишь эту жизнь, потому что в ней нельзя иметь даже котенка. А я… я сказал тебе, чтобы ты не был девчонкой. Сказал, что у нас есть друг друг, и этого достаточно. Я был таким самонадеянным придурком, Сэм.
Он смотрел на размытое лицо на фотографии.
– Я должен был тебя слушать. Не просто слышать, а слушать. Когда ты говорил, что устал. Когда ты смотрел на студентов в кампусах с такой тоской, что у меня самого все внутри сжималось. Я видел это, Сэмми. Я все видел. Но я боялся. Боялся, что если я признаю, что ты прав, то вся наша жизнь, все, во что верил отец, все, во что верил я… все это окажется ошибкой. Ложью. И я просто отшучивался. «Девчонки в бикини, Сэмми». Боже, какой же я кретин.
Его голос дрогнул.
– Прости меня. Прости, что не был тем братом, который был тебе нужен. Я должен был встать между тобой и отцом. Сказать ему, чтобы он отстал от тебя. Сказать, что ты имеешь право на свою собственную жизнь. На свой колледж, на своих друзей, на своего дурацкого котенка. Я должен был защитить тебя не только от монстров, Сэм. Я должен был защитить тебя от нас. От меня.
Слезы жгли глаза, но он не давал им воли.
– Эта тварь… она дала тебе то, чего ты хотел. И я даже не могу тебя за это винить. Но это неправильно, Сэм. Это не по-настоящему. Твоя мама не печет тебе яблочные пироги. Она мертва. И мы тоже… мы без тебя умираем. Я без тебя умираю. Ты не можешь просто так стереться. Ты не можешь исчезнуть. Я не помню жизни без тебя, мелкий. И не хочу помнить.
Он наклонился вперед, почти касаясь лбом стула.
– Пожалуйста, Сэмми… услышь меня. Борись. Вспомни. Вспомни, кто ты. Вспомни меня. Я люблю тебя, чувак. Я так тебя люблю. Пожалуйста… вернись домой.
Он сидел так, сгорбившись на полу перед пустым стулом, и тихо повторял имя брата, как мантру, как заклинание, как единственную молитву, которую знал.
***
Острая боль пронзила висок, когда Сэм выходил из здания юридического факультета. Он поморщился, прижав пальцы к пульсирующей точке. Солнце казалось слишком ярким, смех студентов – слишком громким. Весь мир на мгновение потерял фокус, смазался, как фотография, снятая дрожащей рукой.
И сквозь этот белый шум, сквозь гул в ушах он услышал… зов.
Это не было словом. Это было чувство. Ощущение, что кто-то произносит его имя. Где-то очень далеко. С болью, с отчаянием. И это имя отзывалось в нем фантомной болью, тоской по чему-то утерянному.
Он остановился посреди дорожки, оглядываясь по сторонам. Студенты обтекали его, как река обтекает камень, бросая недоуменные взгляды. Он искал источник. Но источника не было. Зов шел изнутри.
Вместе с болью в голове всплыло имя. Оно было таким знакомым, таким родным, но ускользало, как песок сквозь пальцы, стоило лишь попытаться на нем сосредоточиться.
Д… Ди…
Имя рассыпалось, оставляя после себя лишь горькое послевкусие утраты.
– Сэм? Все в порядке?
Джессика смотрела на него с беспокойством. Она подошла к нему после лекции, и они собирались пойти выпить кофе.
– Да, – он заставил себя улыбнуться. – Просто голова разболелась. Наверное, давление.
Но он знал, что это не давление. Это была трещина. Трещина в его идеальном мире. И сквозь нее просачивалась реальность.
С тех пор, как он написал на первой странице тетради свою правду, он жил двойной жизнью. Днем он был Сэмом Винчестером, прилежным студентом Стэнфорда. Он ходил на лекции, общался с Джессикой, делал вид, что все в порядке. Но ночами, когда его сосед Джош засыпал, он превращался в охотника.
Он изучал свою тюрьму. Он перерыл всю библиотеку, но не в поисках фольклора. Он искал аномалии. Несостыковки в истории. Он читал о физике, о теории мультивселенных, о философии сознания. Он пытался понять правила игры.
Этот мир был почти безупречен. Он был самодостаточен. Он затягивал. Каждое утро Сэму приходилось перечитывать свою мантру в тетради, чтобы не забыть, кто он. Чтобы фальшивые, теплые воспоминания о «маме» и «папе» не вытеснили горькую, но настоящую правду.
Зов повторился. На этот раз слабее, как эхо. Но он был. Сэм снова замер.
– Что с тобой? – спросила Джессика, касаясь его руки. – Ты бледный, как полотно.
– Мне нужно идти, – сказал Сэм, внезапно принимая решение. – Прости.
Он развернулся и быстрым шагом пошел прочь, оставив озадаченную Джессику позади. Он не знал, куда идет. Он просто шел, ведомый инстинктом. Ведомый этим призрачным зовом.
Он бродил по кампусу несколько часов. Он заходил в разные корпуса, спускался в подвалы, поднимался на крыши. Он сканировал толпу, вглядывался в лица, ища аномалию, ища хоть что-то, что выбивалось бы из общей картины. Но все было нормально. До тошноты, до отчаяния нормально.
Он не находил его. Того, кто его звал. Того, чье имя заставляло его сердце сжиматься от непонятной боли. В этом мире его не было. В этом мире у него был другой брат. Фальшивый, картонный брат из телефона.
Усталый и опустошенный, он вернулся в свою комнату только поздно вечером. Зов прекратился, оставив после себя звенящую пустоту в голове. Он сел за стол и открыл свою тетрадь.
«МЕНЯ ЗОВУТ СЭМ ВИНЧЕSTER…»
Он читал слова, и они казались ему якорем в бушующем море иллюзий. Он не сдастся. Он должен выбраться. Не только ради себя. Теперь он знал – кто-то ждет его. Кто-то зовет его домой.
***
Джон Винчестер чистил свой Кольт. Он делал это в тишине, в дальней комнате дома Бобби, когда Дин уходил «проветриться» на Импале или запирался в своей комнате. Движения были отточенными, механическими. Разобрать, протереть каждую деталь промасленной тряпкой, собрать. Это успокаивало. Это давало иллюзию контроля в мире, где он потерял всякий контроль.
Он не показывал этого ни Дину, ни Бобби, но горе точило его изнутри, как ржавчина. Сэм. Его младший сын. Умный, упрямый, вечно спорящий с ним Сэмми. Он всегда думал, что знает его. Знал, что Сэм мечтает о другой жизни, но был уверен, что долг, семья, кровные узы в итоге окажутся сильнее. Он давил, требовал, ломал – все для того, чтобы сделать его сильнее, чтобы подготовить к этому проклятому миру.
А в итоге он его потерял. Не в бою с монстром. Он потерял его из-за самого себя.
*«Прости, сынок»,* – мысленно обратился он к пустоте, проводя тряпкой по холодному металлу ствола. – *«Я облажался. Я думал, что делаю из тебя солдата, а нужно было просто быть отцом. Я видел, как ты отдаляешься, но думал, что смогу притянуть тебя обратно силой. Идиот. Старый, упрямый идиот».*
Он вспомнил, как Сэм, совсем еще мальчишка, задавал ему бесконечные «почему». Почему монстры существуют? Почему мы должны на них охотиться? Почему мы не можем жить, как все? Джон отвечал резко, по-военному: «Такова наша работа», «Потому что я так сказал». Он никогда не пытался по-настояшему объяснить. Он просто отдавал приказы.
*«Ты заслужил свою нормальную жизнь, Сэм. Может, там, где ты сейчас, ты счастлив. У тебя есть все, о чем ты мечтал. И я должен бы радоваться за тебя. Но я не могу. Потому что это неправильно. Твое место здесь. С нами. С Дином».*
Он видел, как страдает Дин. Старший сын всегда был его опорой, его скалой. А теперь эта скала крошилась. Дин угасал на глазах, сжигаемый чувством вины. И Джон понимал, что если они не вернут Сэма, он потеряет и Дина. Не физически. Он потеряет его душу.
*«Возвращайся домой, Сэмми»,* – прошептал он в тишину комнаты, и в этом шепоте было больше мольбы, чем он когда-либо позволял себе за всю жизнь. – *«Возвращайся. Я все исправлю. Только вернись».*
Он закончил чистить пистолет, собрал его и положил на стол. Оружие было идеальным. Но против этого врага, против исполненного желания, оно было бесполезно. И это бессилие было хуже любой боли.
***
Ночь. Сэм снова провалился в сон, и кошмар встретил его, как старый знакомый.
Восковой дом.
Все было как всегда. Теплый, медовый свет. Запах яблочного пирога. И его фальшивая, улыбающаяся семья за столом.
– Садись с нами, Сэмми, – сказала восковая Мэри, протягивая к нему свою гладкую, идеальную руку.
Но на этот раз Сэм не сел. Он остался стоять на пороге столовой. Он знал, что это ловушка. Он не будет играть по ее правилам.
– Где он? – тихо спросил Сэм.
Улыбки на восковых лицах застыли.
– О чем ты, милый? – пропела Мэри. – Мы все здесь. Твоя семья.
– Вы не моя семья, – отрезал Сэм. Его голос был твердым. – Вы – часть тюрьмы. Где он? Тот, кто меня зовет.
Мир вокруг дрогнул. Теплый свет на мгновение мигнул, сменившись холодным, мертвенным сиянием. Стены начали оплывать быстрее обычного.
– Глупый мальчик, – прошипел восковой Джон, и его доброе лицо начало искажаться, превращаясь в уродливую гримасу. – Здесь нет никого, кроме нас. Мы – все, что тебе нужно.
Но Сэм не слушал. Он чувствовал его. Присутствие. Где-то рядом. За стеной.
Он повернулся к стене гостиной. Она вся была покрыта толстым слоем теплого, полупрозрачного воска, как янтарем. И внутри, в самой толще воска, он увидел фигуру.
Это был Дин.
Его Дин. В своей старой, потертой кожаной куртке. Не улыбающийся идиот из телефона, а настоящий, его брат. Его лицо было искажено болью, глаза закрыты. Он словно был заморожен в вечном крике. Одна рука была прижата к восковой стене с внутренней стороны, пальцы растопырены в отчаянной попытке пробиться наружу.
– ДИН! – крик вырвался из груди Сэма.
Он бросился к стене. Фальшивая семья попыталась его остановить. Восковой Дин схватил его за плечо.
– Не ходи туда, Сэмми! Он не настоящий! Мы – твоя реальность!
Сэм с силой отшвырнул его. Он подбежал к стене и ударил по ней кулаком.
– Дин! Я здесь! Слышишь меня?!
Он царапал воск ногтями, пытался пробить его, проломить. Но воск, который только что казался мягким и податливым, под его пальцами стал твердым, как камень. Он бил снова и снова, до крови сбивая костяшки, но на стене не оставалось ни царапины.
– Ты не можешь его спасти! – смеялась восковая Мэри, и ее смех был похож на треск горящей свечи. – Он – цена твоего рая, Сэмюэль. Ты хотел уйти от него. И ты ушел. Он заперт здесь навсегда. Из-за тебя.
Слова ударили больнее любого кулака. Из-за него. Дин в ловушке из-за него.
– НЕТ! – закричал Сэм, вкладывая в удар всю свою ярость, всю свою боль, все свое отчаяние.
Мир взорвался белым светом.
Он проснулся в своей постели, тяжело дыша. Он был весь в холодном поту. Он посмотрел на свои руки. Костяшки пальцев были в крови. Настоящей, его собственной крови.
Он больше не был один в этой тюрьме. Дин был здесь. Запертый, страдающий. Из-за него.
Сэм вскочил с кровати. Отчаяние сменилось ледяной, яростной решимостью. Это все меняло. Раньше он боролся за свою свободу. Теперь он будет бороться за жизнь своего брата.
Он больше не будет искать выход. Он его проломит. Даже если для этого придется сжечь дотла весь этот чертов фальшивый рай.