Принцесса Дикого
Оковы и шелк
Крепость Святого Саркиса выросла из тумана подобно серому гранитному чудовищу, вцепившемуся когтями в подножие хребта. Это был передовой форпост союзных греко-армянских сил — последний рубеж перед широкими, продуваемыми всеми ветрами равнинами Азербайджана. Здесь воздух был пропитан запахом сырой извести, мокрого конского навоза, дешевого кислого табака и приближающейся беды.
Отряд Костаса въехал через массивные кованые ворота в сгущающихся сумерках. Караульные на стенах, завидев исполинскую фигуру Дикого и его изорванный штормом темно-синий офицерский плащ, торопливо вскидывали винтовки к плечу, отдавая воинское приветствие. Никто не осмелился задержать командира авангарда или задавать вопросы о молчаливом юноше в надвинутом на самые брови капюшоне, ехавшем по правую руку от него.
Костас спешился у коновязи с той хищной, звериной грацией, которая не оставляла сомнений: этот человек усталости не ведал вовсе. Он протянул руку, чтобы помочь Алейне, но девушка нарочито проигнорировала жест, соскользнув с седла самостоятельно. Ноги отозвались тупой болью, но она упрямо выпрямила спину, спрятав озябшие пальцы в рукава мужской безрукавки.
Они не разговаривали со вчерашней ночи у костра. Между ними стояла глухая, вибрирующая стена невысказанных угроз, царапин на его шее и слез, пролитых ею в пепел.
Пройдя через внутренний плац, Алейна внезапно споткнулась. Взгляд ее зацепился за деревянный загон у восточной куртины форта, и сердце принцессы пропустило удар, рухнув в ледяную пустоту.
За железными прутьями решетки сидели люди.
Их было около дюжины — молодые девушки и безусые юноши, почти подростки. На них были надеты разорванные, перепачканные запекшейся грязью шелковые кафтаны и вышитые тюбетейки. Их руки были скованы тяжелыми железными цепями, лица покрыты синяками и следами побоев. Это были не солдаты. Это были дети восточных караванщиков и жителей приграничных селений империи. Ее народа.
Одна из пленниц — тоненькая девушка с огромными заплаканными глазами, в которой Алейна безошибочно узнала соотечественницу по характерному орнаменту серебряного нагрудника, — тихо скулила, прижимая к себе разбитые, посиневшие от холода колени. Караульный солдат с армянской кокардой на папахе лениво пнул прутья решетки прикладом, заставив пленников в ужасе сжаться в кучу.
Кровь ханов, горячая и яростная, ударила Алейне в виски. Все предостережения, вся осторожность и страх быть узнанной испарились без следа.
Забыв о конспирации, она метнулась к Костасу, хватая его за рукав плотного кожаного колета.
– Ты видишь это?! – ее голос дрожал от душащего бешенства. Она указала тонким пальцем на загон. – Это дети! Это мирные люди из наших предгорий! Почему они в цепях, как скот на бойне?!
Костас остановился, медленно повернув к ней голову. Его лицо оставалось непроницаемой каменной маской, в которой читалась лишь холодная усталость командира, вернувшегося из пекла.
– Это военнопленные, взятые при зачистке южного тракта, – сухо произнес он, стряхивая капли дождя со светлых волос. – Иди за мной, Алейна. Не привлекай внимания.
– Военнопленные?! – задохнулась она от возмущения, повышая голос. – Девочке в углу нет и шестнадцати лет! Какой фронт она держала против ваших регулярных частей, Костас?! Какое оружие она сжимала в руках?!
– Мне плевать, что она держала, – отрезал Демас, и его синие глаза сверкнули опасной сталью. – Это распоряжение коменданта крепости. Пленные пойдут на рытье укрепрайонов за перевалом или будут обменены на наших офицеров, когда начнется весенняя кампания.
– Прикажи отпустить их! – Алейна встала прямо перед ним, преграждая путь. Ее капюшон слетел, и волна темных шелковистых волос рассыпалась по плечам. Ее карие глаза горели таким неистовым, царственным пламенем, что проходившие мимо греческие гренадеры невольно замедлили шаг, ошеломленные внезапной красотой юноши, оказавшегося разъяренной восточной богиней. – Ты командуешь этим авангардом! Твое слово здесь — закон! Прикажи сбить с них цепи и дать им лошадей! Немедленно!
Костас даже бровью не повел. Он посмотрел на нее сверху вниз — безжалостно, холодно, как на разбушевавшегося ребенка.
– Ты забываешься, Шах кызы, – негромко, но так веско произнес он, что слова прозвучали громче лагерного набата. – Ты здесь не во дворце своего отца. Ты не на ханском диване, чтобы раздавать приказы моим людям. Эти пленники — законная добыча союзной армии. Я не стану рисковать дисциплиной гарнизона ради твоих слезливых прихотей.
– Добыча?.. – Алейна отшатнулась, словно от пощечины. – Они люди! Мои люди! Если в тебе осталась хоть капля той воинской чести, о которой ты лаял в шатре, сними с них железо!
– Маркос, – не удостоив ее больше ни единым взглядом, бросил Костас через плечо своему верному офицеру. – Проследи, чтобы пленникам удвоили охрану. Завтра на рассвете их этапируют в тыл.
– Будет исполнено, командир, – отозвался Маркос.
– Чудовище, – прошептала Алейна, и ее губы задрожали от бессильной ярости. – Ты бессердечное, бессовестное чудовище.
Костас молча перехватил ее за локоть — железной, неумолимой хваткой — и потащил за собой по каменным ступеням комендантской башни, не обращая внимания на ее попытки вырваться.
***
Штабные покои, отведенные Демасу, располагались на верхнем ярусе цитадели. Толстые каменные стены глушили вой ветра, в широком камине трещали смолистые дубовые поленья, разливая по комнате густое, душное тепло. Пол был устлан коврами, на дубовом столе стояли графины с темным вином и оловянные блюда с жареным мясом.
Едва дверь за ними захлопнулась, Костас отпустил ее руку. Алейна отлетела к стене, растирая побелевшее запястье, на котором уже наливались багровые следы его пальцев.
– Еще одна подобная выходка на плацу, – произнес грек, сбрасывая перевязь с мечом на лавку, – и я запру тебя в подвале до самого отъезда. Ты едва не выдала себя перед союзниками. Ты понимаешь, что Каллис отдал приказ обыскивать каждую телегу?
– Лучше подвал, чем твое общество! – выплюнула она. – Ты палач! Ты упиваешься чужими страданиями!
Она не успела закончить тираду. Тяжелая парчовая портьера, закрывавшая проход в смежные покои, бесшумно отодвинулась.
– Костас?.. – прозвучал мягкий, глубокий женский голос, вибрирующий от неприкрытой, истомной радости. – Святая Богородица, ты действительно вернулся!
Алейна осеклась, повернув голову.
В комнату вошла женщина. Высокая, статная, с пышными, зрелыми формами, затянутыми в темно-зеленое бархатное платье с глубоким вырезом, расшитым золотой армянской вязью. Ее густые, цвета воронова крыла кудри падали на обнаженные белые плечи, а раскосые миндалевидные глаза сияли при виде Демаса неприкрытым, собственническим обожанием.
Это была Анаит — дочь армянского полковника, состоявшая при полевом штабе в качестве распорядительницы лазарета.
– Дошли слухи, что твой отряд попал под лавину на Черном Волке, – певуче произнесла Анаит, плавно приближаясь к Костасу и начисто игнорируя стоявшую в тени Алейну. – Я места себе не находила...
Она подошла к греку вплотную, без тени робости положив свои холеные, унизанные перстнями ладони на его широкую грудь. Взгляд женщины скользнул по его лицу и замер на шее, где отчетливо багровели следы ногтей Алейны.
– Ты ранен, – с притворной тревогой выдохнула Анаит, и ее пальцы с длинными алыми ногтями скользнули вверх, нежно, почти интимно коснувшись расцарапанной кожи мужчины у самого воротника. – Кто посмел так дерзко коснуться нашего героя? Позволь, я промою рану розовой водой и миррой... как в прошлый раз, в Карсе. Помнишь?
Алейна почувствовала, как внутри нее что-то с глухим звоном оборвалось.
Это было странное, дикое, доселе неведомое ей чувство. Не гордость, не гнев, а ядовитая, раскаленная смола, хлынувшая в вены. Ревность. Первобытная, слепая и удушающая. Видеть, как чужие пальцы ласкают шею Костаса — ту самую шею, в которую она сама впивалась ногтями от ярости, к которой прижималась лицом во время бурана, — было невыносимо. Ее замутило от этой картины.
Но страшнее всего было то, что Костас не отстранился.
Он стоял, глядя на армянку сверху вниз с ленивым, самодовольным прищуром. Его губы тронула та самая хищная усмешка, от которой у Алейны холодело внутри.
– Здравствуй, Анаит, – произнес он, и в его низком баритоне послышались бархатные, обманчиво-мягкие нотки. Он не убрал ее руку со своей шеи. Напротив, его цепкий, темно-синий взгляд метнулся поверх женского плеча, впиваясь прямо в побелевшее лицо Алейны. Грек видел каждую вспышку в ее темных глазах. Он упивался ее безмолвной агонией. – Ты все так же заботлива. В отличие от некоторых диких зверьков, которые способны только кусаться.
Анаит довольно улыбнулась, прижавшись к его плечу еще теснее:
– Разве настоящая женщина станет кусать льва? Женщина должна быть шелком для своего воина, а не камнем. Ты голоден, Костас? Я велела растопить баню и принести гранатовое вино из Арарата. То самое, сладкое... которое ты так любил пить из моих рук прошлой зимой.
– Позже, Анаит, – ровно, но с явным намеком отозвался Демас, медленно накрыв ее ладонь своей широкой рукой и с легким пожатием опустив вниз. – Мне нужно разобрать донесения до полуночи. Оставь нас.
Армянка разочарованно надула пухлые губы, но спорить не посмела. Лишь тогда она соизволила обернуться к Алейне. Ее надменный, оценивающий взгляд скользнул по испачканной мужской одежде девушки, задержавшись на ее безупречном, ангельски прекрасном лице. В глазах Анаит промелькнуло мгновенное подозрение и острая женская неприязнь.
– Твой новый оруженосец слишком смазлив для походов, Костас, – ядовито бросила она, поправляя меха на плечах. – Смотри, как бы греческие солдаты не перепутали его ночью в казарме.
– Это моя забота, – холодно отрезал Дикий. – Ступай.
Когда тяжелая портьера за женщиной задернулась, в комнате повисла тишина, густая и удушливая, как перед ударом грома.
Костас подошел к столу, неторопливо налил в кубок темного вина и сделал глубокий глоток. Он чувствовал, как воздух за его спиной буквально трещит от электричества.
– Что, Шах кызы? – не оборачиваясь, протянул он с неприкрытой издевкой. – Язык проглотила? Куда делась твоя спесь?
Алейна медленно шагнула из тени к свету камина. Ее кулаки были сжаты так сильно, что ногти вонзились в ладони до крови. Вся боль, все унижение за пленных соотечественников и этот пошлый, наглый спектакль с чужой женщиной слились в один разрушительный ураган.
– Значит, гранатовое вино? – ее голос звенел от яда, со слезами, которые она отчаянно пыталась сдержать. – Шелк для своего воина? Ты мерзок, Костас Демас. Ты грязен с головы до ног.
Костас повернулся, прислонившись бедром к краю дубового стола, скрестив руки на груди. В его взгляде полыхала наглая, торжествующая насмешка.
– Ты ревнуешь, принцесса, – констатировал он без тени сомнения. – Твои щеки пылают ярче углей в очаге. Тебе не понравилось, что Анаит коснулась меня?
– Я?! К тебе?! – выкрикнула она, сделав еще шаг вперед. – Да я презираю тебя! Ты спишь со шлюхами из обозов, меняешь женщин, как перчатки после боя, а потом смеешь своими грязными руками прикасаться ко мне?! Говорить, что я принадлежу тебе?!
– Анаит не шлюха, – усмехнулся грек, намеренно подливая масла в огонь. – Она благородных кровей. И, в отличие от тебя, она знает, чего хочет мужчина. Как и Елена в Афинах, как и София в Фессалониках... Женщины на западе умеют ласкать, Алейна. Они дарят наслаждение, а не царапаются, как уличные кошки, брызгая ядом при каждом слове.
Это было последней каплей. Рассудок покинул Алейну окончательно.
Ее лицо исказилось от невыносимой, жгучей боли и ярости. Она сорвалась на свой родной, гортанный и певучий язык, выплескивая в лицо этому светловолосому дьяволу все проклятия, которые знала ее древняя земля.
– Sən alçaqsan! Köpək oğlu! – кричала она, задыхаясь от слез и бешенства. – Cəhənnəm odunda yanasan, qansız kafir! Sən mənim ayağımın tozu belə olmağa layiq deyilsən! Lənət olsun sənə də, sənin qadınlarına da!
*(Ты подлец! Сукин сын! Гореть тебе в адском огне, бессердечный неверный! Ты не достоин быть даже пылью под моими ногами! Проклят будь и ты, и твои женщины!)*
Костас не понимал слов, но смысл этой яростной, клокочущей лавы был ясен без перевода. Его насмешливая улыбка медленно сползла с лица, сменившись темной, первобытной свирепостью.
– Хватит лаять на чужом языке, – предупреждающе произнес он, выпрямляясь во весь свой исполинский рост.
– Пошел ты к черту! – сорвавшись на крик, бросила она уже на его наречии. – Я не останусь здесь ни секунды! Слышишь?! Лучше пусть меня разорвут твои солдаты на плацу! Лучше сгнить в яме с моими людьми, чем дышать с тобой одним воздухом!
Она резко развернулась на каблуках и бросилась к массивной дубовой двери, обитой железными полосами. Ее пальцы уже схватились за тяжелый засов, дергая его на себя...
Она не успела.
Костас настиг ее подобно вихрю.
Широкая, тяжелая ладонь с грохотом впечаталась в дерево прямо над ее головой, намертво загоняя засов обратно в паз. В следующую секунду его вторая рука обвила талию Алейны, отрывая девушку от пола и с сокрушительной силой прижимая ее спиной к своей гранитной груди.
– Пусти! Пусти, тварь! – завизжала она, отчаянно извиваясь, колотя локтями назад, пытаясь достать его лицо, лягаясь сапогами. – Не трогай меня! Убирайся к своей шлюхе!
– Замолчи! – прорычал Костас ей на ухо.
Он развернул ее в своих объятиях с пугающей, неодолимой мощью. Алейна попыталась вцепиться ногтями в его глаза, но грек перехватил оба ее тонких запястья одной железной рукой, с силой вздернув их над ее головой и припечатав к холодному камню стены.
Второй рукой он намертво зафиксировал ее челюсть, заставив запрокинуть голову.
Они тяжело, прерывисто дышали — дыхание в дыхание. Алейна металась в его захвате, ее грудь яростно вздымалась под холщовой тканью рубахи, слезы бешенства текли по фарфоровым щекам, а темные глаза метали смертоносные молнии.
– Ты никуда не выйдешь отсюда, – прохрипел Костас. В его темно-синих глазах полыхала дикая, ненасытная бездна, сокрушавшая любые преграды. – Ни к солдатам. Ни в яму. Ни к своим призрачным князьям.
– Я ненавижу тебя... – выдохнула она сквозь стиснутые зубы, задыхаясь от боли и клокочущего внутри жара. – Слышишь? Ненавижу каждую черту твоего лица! Твои руки, твои глаза, твой проклятый голос!
– Лги дальше, – прошептал он, и его зрачки расширились, затапливая радужку первобытной тьмой. – Скажи это еще раз, пока твои губы дрожат от желания.
– Я...
Костас не дал ей договорить.
Он накрыл ее рот сокрушительным, яростным поцелуем.
Это не было лаской — это было нападением, штурмом неприступной крепости. Его губы, жесткие, обветренные, со вкусом терпкого вина и стали, смяли ее пухлые, искусанные губы с беспощадной жадностью. Он ворвался в ее рот глубоко, властно, заставляя замолчать любые протесты, забирая ее дыхание, подчиняя себе каждый ее вздох.
Алейна издала сдавленный стон, попытавшись сомкнуть зубы на его губе, но Демас лишь сильнее сжал ее запястья, вжимая ее тело в камень стены своим мощным, горячим бедром. Волна одуряющего, запретного жара прокатилась от низа живота к кончикам пальцев девушки. Это было безумие. Это было падение в преисподнюю. Запах можжевельника, дыма и его разгоряченной кожи дурманил рассудок сильнее любого яда.
Ее сопротивление начало таять, разбиваясь о несокрушимую мужскую мощь. Гнев не ушел — он трансформировался, вспыхнув дикой, необузданной страстью. Когда Костас на мгновение оторвался от ее губ, чтобы перевести прерывистое дыхание, Алейна не закричала. Она лишь судорожно всхлипнула, и в ее затуманенном взгляде он увидел ту же ненасытную жажду, что сжигала его самого.
– Ты моя, – прохрипел он, опускаясь поцелуями на ее обнажившуюся шею, сжимая зубами нежную кожу там, где билась бешеная жилка. – Скажи это.
– Ты чудовище... – прошептала она, но ее пальцы, освобожденные из захвата, вместо того чтобы ударить, впились в его короткие светлые волосы, судорожно притягивая мужчину еще ближе.
Демас глухо зарычал.
Подхватив ее под бедра, он одним движением оторвал принцессу от пола и в три широких шага перенес на широкое, застеленное тяжелыми волчьими шкурами ложе. Алейна упала на мягкий мех, растрепанная, прекрасная, как павший ангел, тяжело вздымая грудью.
Костас навис сверху. Его пальцы безжалостно рванули шнуровку на ее льняной рубахе — пуговицы с треском разлетелись по каменному полу, открывая взору гладкую, цвета слоновой кости кожу, изящные ключицы и округлую, трепещущую грудь с нежными розовыми сосками.
Глаза грека потемнели до черноты. На мгновение он замер, благоговейно и жадно глядя на это воплощение восточной красоты, ставшее его величайшей добычей.
– Ни один мужчина в мире не смел смотреть на тебя так, – прошептал он хрипло, проводя шершавой ладонью по ее плоскому животу, заставляя девушку выгнуться от сладкой, мучительной судороги. – Никто не посмеет коснуться этого шелка. Только я.
– Костас... – сорвалось с ее губ, и в этом полустоне-полумольбе уже не было ненависти.
Он сбросил с себя колет и рубаху, обнажая литое, покрытое боевыми шрамами тело титана, пышущее нечеловеческим жаром. Когда его тяжелая, мускулистая плоть прижалась к ее нежному телу, все законы империй, вся вековая вражда их народов обратились в пепел.
Он брал ее не как покорную рабыню, а как равную — с яростью, граничащей с безумием, не давая пощады и не требуя ее. Его поцелуи жгли ее ключицы, плечи, вздымающуюся грудь, оставляя пылающие следы, стирая память обо всем, что было до этой ночи. Алейна стонала, задыхаясь от нахлынувшей лавины незнакомых, раздирающих на части ощущений, ее тонкие ноги обвивали его бедра, а пальцы скребли по его мускулистой спине, оставляя новые кровавые отметины на бронзовой коже воина.
Когда он вошел в нее — властно, глубоко, заполняя собой без остатка, — Алейна вскрикнула, запрокинув голову. Боль была острой, но мимолетной: Костас замер, накрыв ее губы медленным, удивительно нежным поцелуем, слизывая соленые слезинки с ее ресниц, пока она не привыкла к нему, пока ее бедра сами не качнулись навстречу в первобытном ритме единения.
Это была буря, в которой смешались кровь, сталь, ненависть и зарождающаяся, всепоглощающая любовь. Они любили друг друга так, словно эта ночь была последней перед казнью. Каждый его толчок отдавался в ее душе клятвой, каждое ее прикосновение смывало с него грехи былых сражений. Она царапала его плечи, кусала его губы, шептала бессвязные слова на своем древнем языке, а он отвечал глухими, хриплыми стонами, вколачивая свое имя в саму ее суть.
Когда пламя наконец утихло, оставив после себя лишь сладкое, изнемогающее опустошение, за узкими бойницами башни уже синел предрассветный час.
Алейна лежала на груди Костаса, укрытая тяжелым мехом. Ее щека покоилась на его ключице, вдыхая знакомый, ставший родным запах полыни, пота и грозы. Его могучая рука собственнически покоилась на ее обнаженной талии, мерно поглаживая бархатную кожу.
Принцесса медленно подняла голову, заглянув в его темно-синие глаза. В них больше не было насмешки. Там застыло тихое, непоколебимое пламя абсолютной преданности.
– Ты все еще хочешь проклясть меня, моя волчица? – тихо, с легкой усталой усмешкой спросил Дикий, убирая влажную темную прядь с ее лба.
Алейна не ответила. Она лишь приподнялась на локте, взглянула на багровый след от своих зубов на его плече и медленно, с царственным достоинством коснулась его своими пухлыми губами.
– На рассвете, – прошептала она прямо в его губы, – ты прикажешь освободить тех пленных детей, Костас. Ты сделаешь это для меня.
Демас посмотрел на нее долгим, нечитаемым взглядом. Затем его рука скользнула к ее затылку, властно притягивая ее лицо ближе для нового, глубокого поцелуя.
– Они покинут крепость до восхода солнца, Шах кызы, – хрипло ответил непобедимый воин Греции, признавая свое первое и единственное в жизни поражение. – Только для тебя.