Принцесса Дикого
Дикое пламя
Метель осталась позади, зазубренными белыми клыками вцепившись в перевалы, но легче путь не стал. Спустившись с ледяного гребня, отряд углубился в угрюмые предгорья, где вековые дубы и скальные дубравы стояли плотной стеной, укутанные промозглым серым туманом. Здесь земля еще помнила осеннюю сырость, перемешанную с первым колким снегом: копыта коней чавкали по размякшей глине, а влажный холод пробирал под сукно мундиров глубже, чем сухой горный мороз.
Алейна ехала верхом на гнедом скакуне, отбитом у наемников Орхана. Костас велел дать ей отдельную лошадь, стоило им миновать опасные карнизы, но иллюзии свободы это не прибавило ни на гран. Дикий держался стремя в стремя, его огромный вороной жеребец то и дело нарочито теснил ее лошадь к обочине каменистой тропы, а тяжелый, немигающий взгляд грека жег кожу даже сквозь надвинутый капюшон.
Они двигались молчаливой тенью уже второй день, обходя стороной крупные тракты и заставы. Дважды натыкались на следы разъездов союзной армянской кавалерии — и оба раза Костас безошибочно уводил их в непроходимые буреломы прежде, чем блеск чужих пик успевал показаться на горизонте.
Когда к полудню второго дня передовой дозор в лице Маркоса доложил о разрушенном подвесном мосту через реку Тартар, Алейна не выдержала.
– Если мы пойдем в обход через ущелье, потеряем сутки! – бросила она, резко осаживая коня у края обрыва. Внизу с бешеным ревом пенилась горная вода, разбиваясь о черные валуны. – Ниже по течению есть брод у старой мельницы. Я охотилась там с братьями три года назад.
Костас даже не притормозил, поравнявшись с ней.
– Мы не пойдем к мельнице, – отрезал он, вглядываясь в темные заросли на противоположном берегу.
– Это срежет нам путь к восточной границе! – вспыхнула девушка, вскинув подбородок. – Или греческий военачальник боится намочить свои начищенные ботфорты в речной воде?
Демас медленно повернул голову. Его темно-синие глаза, обрамленные светлыми, жесткими ресницами, сузились.
– Мельница — единственное место на пять миль вокруг, где можно перейти реку, не свернув шею, – ровным, давящим тоном произнес он. – А значит, там сидит засада. Твой визирь, может, и ублюдок, но не идиот. Он знает эти земли не хуже тебя. Мы перейдем реку здесь. Вплавь.
– Лошади сорвутся на перекатах! – возмутилась Алейна, сверкнув глазами. – Ты безумен! Ты командуешь своими солдатами так, будто они бессмертные тени, но я не...
– Ты сделаешь то, что я скажу, – перебил ее Костас, подъезжая вплотную. Его колено в жесткой коже грубо прижалось к ее бедру, заставляя жеребца принцессы испуганно всхрапнуть. Грек перехватил поводья ее коня чуть выше удил, лишая девушку возможности маневра. – Ты хотела дожить до Баку, принцесса? Тогда закрой свой прелестный рот и держись за гриву. Будешь спорить — привяжу к седлу, как вьючный тюк.
– Попробуй, варвар, – прошипела она, наклоняясь к нему так близко, что их дыхание смешалось. – Я перережу эти веревки твоим же клинком, пока ты будешь спать.
– Ты уже держала мой клинок у моего сердца, – усмехнулся он хищно, и в глубине его зрачков блеснуло темное, опасное торжество. – И не смогла нажать. Так что не строй из себя кровожадную тигрицу, птичка. Твои коготки хороши для сераля, но здесь они ломаются о сталь.
Они форсировали ледяную реку в сотне саженей выше обрыва. Вода доходила коням до крупа, бешеное течение сносило животных, а ледяные брызги ослепляли. Алейна стиснула зубы, чувствуя, как немеют пальцы, вцепившиеся в мокрую гриву. В какой-то момент ее скакун оступился на склизком валуне и завалился на бок; крик застрял у девушки в горле, поток уже готов был увлечь ее в водоворот, но в ту же секунду железная рука Костаса впилась в воротник ее безрукавки. С нечеловеческой, пугающей силой он буквально выдернул ее из седла, пересаживая перед собой на своего вороного, пока Никос подхватывал унесенную течением лошадь.
Мокрая, дрожащая от ледяной воды и пережитого ужаса, Алейна уткнулась лбом в его кольчужный воротник, судорожно глотая воздух.
– Жива? – пророкотал его голос над самой макушкой. Рука Демаса на ее талии сжалась до боли, прижимая девушку к горячему телу.
– Пусти... – выдохнула она, но пальцы ее сами собой скомкали шерсть его плаща, отказываясь отпускать единственную опору в этом хаосе.
– Не сейчас, – жестко шепнул он ей на ухо. – Сначала выберемся на берег.
***
К сумеркам они вышли к заброшенной стоянке пастухов — сложенному из дикого камня навесу под гигантской нависшей скалой. Моросил мелкий, липкий дождь, переходящий в крупу. Ветер кружил в кронах дубов, срывая последние побуревшие листья.
Маркос и Никос ушли в дозор к опушке, выставив сигнальные растяжки на тропе. Под навесом потрескивал небольшой костер, укрытый от чужих глаз каменной кладкой.
Алейна сидела на сухой охапке прошлогоднего сена, вытянув к огню озябшие руки. Ее шерстяные штаны и кожаная куртка сохли на жердях у пламени, а сама она куталась в длинную сухую рубаху из обоза и неизменный синий офицерский плащ Костаса, ставший ее броней против ночного холода. Длинные шоколадные волосы, влажные после переправы, тяжелыми волнами падали на тонкие плечи. В свете пляшущих языков огня ее лицо казалось почти прозрачным, фарфоровым, но в темных глазах горело упрямое, несгибаемое пламя.
Костас сидел напротив, расстегнув ворот рубахи и обнажив мощную шею с полосой старого шрама от арбалетного болта. В руках он держал деревянную плашку, методично срезая с куска вяленой баранины тонкие прозрачные ломти.
– Ешь, – он протянул ей лезвие охотничьего ножа, на кончике которого был наколот кусок мяса.
Алейна смерила его холодным взглядом, демонстративно взяла мясо пальцами, не прикоснувшись к металлу, и медленно отправила в рот.
– Ты всегда так общаешься с людьми? – спросила она, пережевывая жесткую солонину. – Приказами, угрозами и сталью?
– На войне нет времени для витиеватых речей, Шах кызы, – Демас положил нож на колено и сделал глоток вина из фляги. – Тот, кто тратит слова на вежливость под пулями, обычно заканчивает с дырой в черепе.
– Но здесь нет пуль. Сейчас мы одни, – ее голос прозвучал мягче, с той самой вкрадчивой, бархатной интонацией, которой она когда-то сводила с ума придворных щеголей во дворце отца. – Или Дикий не умеет разговаривать иначе? Может, за твоей броней и свирепым взглядом просто ничего нет, кроме крови и казарменных уставов?
Костас замер. Медленно подняв глаза, он смерил ее долгим, изучающим взглядом. В полумраке его зрачки расширились, почти полностью затопив темно-синюю радужку.
– Тебе так интересно, что у меня внутри? – низко протянул он. – Осторожнее, принцесса. Тот, кто заглядывает в волчье логово, рискует остаться там навсегда. Без права на возвращение.
– Меня трудно испугать сказками о волках, – усмехнулась Алейна, грациозно подтянув колени к груди и обхватив их руками. Ее пухлые губы тронула насмешливая, дразнящая улыбка. – Во дворце моего отца перебывали сотни храбрецов. Князья из Тебриза, сыновья эмиров, генералы восточных армий. Они читали мне стихи, дарили арабских скакунов и клялись умереть у моих ног. Они тоже мнили себя хищниками.
Воздух у костра мгновенно отяжелел. Рука Костаса, лежавшая на рукояти ножа, заметно напряглась, костяшки пальцев побелели.
– И что же? – в его голосе прорезалась едва уловимая, опасная хрипота. – Ты благосклонно принимала их сопливые вирши? Позволяла целовать эти тонкие ручки?
Алейна уловила эту перемену. Ее женское чутье, острое и беспощадное, безошибочно распознало глухую, яростную искру ревности, вспыхнувшую в этом несокрушимом человеке. И вместо того чтобы отступить, она с упоением подлила масла в огонь.
– А почему бы и нет? – протянула она, склонив голову набок и заглядывая ему прямо в глаза с лукавым вызовом. – Сын визиря Ширвана был невероятно хорош собой. У него были золотые кудри, почти как у тебя, но манеры куда более изысканные. Он обещал бросить к моим ногам весь Каспий. А молодой паша из Гянджи... о, как он смотрел на меня на празднике весеннего равноденствия! Он целовал подол моего платья и молил о встрече на террасе роз.
– И ты пошла? – оборвал ее Костас.
Его голос больше не был спокойным. Он хлестнул, как удар хлыста. Грек подался вперед, нависая над костром, и тени от пламени легли на его лицо уродливыми, хищными изломами.
– Может, пошла, а может, и нет, – сладко протянула Алейна, упиваясь его реакцией. – Какое это имеет значение для чужака? Ты ведь просто наемный солдат, Костас. Конвоир, возомнивший себя моим хозяином. Какое тебе дело до тех, кто жаждал обладать мной по праву любви, а не по праву захваченного трофея?
Она не успела моргнуть.
Демас преодолел разделявшее их пространство в один смазанный, звериный бросок.
Опрокинув деревянную плашку, он оказался рядом с ней на коленях. Его тяжелая, обжигающе горячая ладонь впечаталась в стену скалы у самого ее виска, а вторая рука властно, без тени сомнения перехватила ее за подбородок, вздергивая лицо принцессы вверх. Плащ распахнулся, открывая тонкую ткань рубахи на ее ключицах.
– Повтори, – прорычал он.
Его лицо было в дюйме от ее лица. Алейна видела бешеную пульсацию жилы на его виске, чувствовала запах крепкого вина, табака и чистой, первобытной мужской ярости.
– Что повторить? – выдохнула она, отказываясь опускать взгляд, хотя ее сердце заколотилось о ребра с оглушительной силой. – Правду? Тебе больно слышать, что в моем мире мужчины падали ниц перед моей красотой, пока ты гнил в своих траншеях?
– Ни один из этих шелковых щенков не посмел бы взглянуть на тебя так, как смотрю я, – прохрипел Костас, и его пальцы на ее подбородке сжались чуть крепче, очерчивая линию челюсти, скользя к нежной коже шеи. – Они ползали перед тобой на брюхе, вымаливая улыбку, как нищие у мечети. Но ни один из них не держал твою жизнь в своих руках. Ни один не видел тебя такой — растрепанной, дикой, пахнущей дымом и кровью.
– Отпусти меня, – потребовала она, но дыхание предательски сбилось, превращая слова в судорожный шепот. Близость его широких плеч, жар, исходивший от его мускулистого тела, действовали как дурман.
– Ты упомянула сына визиря, – продолжал грек, и в его синих глазах плясало безумное, темное пламя. – Знаешь, что я сделаю, когда мы войдем в Баку, Алейна? Если этот кудрявый мальчик попадется мне на глаза, я вскрою ему глотку от уха до уха прямо на твоей террасе роз. Только за то, что он смел дышать тем же воздухом, что и ты.
– Ты не посмеешь! Ты не имеешь надо мной никакой власти!
– Имею, – отрезал он, и его взгляд опустился на ее пухлые, приоткрытые губы. – Ты можешь врать себе сколько угодно, принцесса. Можешь придумывать сотни сказок про своих поклонников. Но прямо сейчас ты здесь. Со мной. В моей власти. Твое сердце колотится от моего голоса, и ты дрожишь не от холода.
Его большой палец с нажимом провел по ее нижней губе, властно раздвигая их, пробуя ее дыхание. В этом жесте было столько неприкрытого, животного собственничества, что у Алейны закружилась голова. Вся ее гордость, все двадцать лет царственного величия восстали против этого порабощения.
– Ты самоуверенный, слепой варвар! – выкрикнула она, с силой упираясь ладонями в его грудь и пытаясь оттолкнуть его гранитное тело. – Ты командуешь мной, распоряжаешься моей судьбой, решаешь, кому жить, а кому умереть! Ты решил, что спас меня, и теперь я паду к твоим ногам, как покорная наложница?!
Костас не сдвинулся ни на миллиметр. Напротив, он перехватил ее запястья одной рукой, прижав их к ее же груди, прямо над неистово бьющимся сердцем.
– Я беру то, что принадлежит мне по праву, – холодно и непререкаемо бросил он. – Я проведу тебя через эти горы. Я посажу тебя на трон рядом с твоим отцом. И горе тому, кто попытается встать между нами. Ты останешься моей, Шах кызы. Хочешь ты этого или нет.
Эта сокрушительная, наглая уверенность стала последней каплей. Чаша терпения ханской дочери переполнилась, с грохотом расколовшись на тысячи осколков. Вся боль от предательства родных, страх засады, унижение бегства в мужских обносках — все вылилось в одну обжигающую волну ненависти к человеку, который считал ее своим законным трофеем.
Алейна рванулась с такой яростью, что ее ногти оставили глубокие кровавые борозды на его шее, прямо над ключицей. Костас глухо зарычал, но руку разжал, отшатнувшись назад.
Девушка вскочила на ноги. Синий плащ соскользнул с ее плеч, упав в пыль у костра. В одной лишь тонкой рубахе, с разметавшимися шоколадными локонами и горящими безумным огнем глазами, она выглядела воплощением древней богини возмездия.
– Твоей?! – ее голос сорвался на крик, эхом отразившись от каменных сводов навеса и улетев в сырую тьму ночи. – Ты думаешь, что если вытащил меня из реки и спрятал от своего генерала, то купил мою душу?! Да кем ты себя возомнил, греческий наемник?!
Она сделала шаг к нему, тыча тонким пальцем в его окровавленную шею:
– Ты ничего обо мне не знаешь! Ты не знаешь Востока! Ты думаешь, мой отец поблагодарит тебя и отдаст тебе свою единственную дочь в награду, как породистую кобылу?! Ты для него — чужак! Убийца наших воинов! Плебей с запада, запятнанный кровью наших братьев!
Костас медленно поднялся во весь свой исполинский рост. Лицо его окаменело. Свет пламени больше не делал его черты живыми — перед ней снова стоял Дикий, безжалостная машина смерти, признанная лучшим солдатом греческой короны. Только в глубине глаз застыла смертоносная, арктическая пустота.
– Продолжай, – процедил он тихо. Этот шепот был страшнее любого генеральского рева.
– И продолжу! – задыхаясь от душащей ярости, бросила Алейна. Гордость, взращенная веками правления ее предков, застилала ей глаза, сжигая всякий страх. – Ты ведешь меня домой? Отлично! Веди! Но заруби себе на своем тупом солдатском носу: как только под моими ногами окажется земля Азербайджана, как только за моей спиной захлопнутся кованые ворота ханского дворца в Баку — ты перестанешь для меня существовать!
Она шагнула к нему вплотную, задрав подбородок, бросая каждое слово как отравленный стилет:
– Ты больше никогда ко мне не прикоснешься. Ты больше никогда не услышишь моего голоса. Стража вышвырнет тебя за порог, как паршивого пса, если отец вообще сохранит тебе жизнь! Ты останешься ни с чем, Костас Демас! Ты вернешься в свои горы нищим бродягой, а я... я выйду замуж за того самого принца из Ширвана! Я рожу ему сыновей, которые придут на твои земли с мечом! А тебя я забуду, как дурной сон! Слышишь меня?! Ты никогда больше меня не увидишь!
Слова повисли в воздухе, тяжелые, ядовитые, невозвратные.
Тишина, рухнувшая на стоянку, была оглушительной. Слышно было лишь, как шипит дождь, попадая на раскаленные угли, и как тяжело, мерно вздымается широкая грудь Костаса.
Капля его собственной крови медленно стекала по шее туда, где ее ногти вспороли кожу, пачкая ворот рубахи.
Демас смотрел на нее сверху вниз. Очень долго. Настолько долго, что ярость внутри Алейны начала сменяться ледяным, сосущим под ложечкой ужасом. Она поняла, что перешагнула черту. Зашла туда, откуда живыми не возвращаются.
Но Костас не ударил ее. Не схватил за горло.
Он лишь медленно, страшно усмехнулся одними уголками побелевших губ. В этой усмешке не было ни капли прежней насмешливой теплоты — лишь первобытный, беспощадный холод хищника, которому бросили смертельный вызов.
– Забудешь? – тихо переспросил он. Его голос звучал ровно, как погребальный колокол. – Ты можешь тешить себя этими иллюзиями, принцесса. Можешь молить своих богов, чтобы они выжгли из твоей памяти эту ночь, эту реку и эти руки. Но когда ты будешь стоять у алтаря со своим ширванским щенком... когда он посмеет коснуться твоей шеи... ты закроешь глаза и увидишь меня. Ты будешь задыхаться от памяти обо мне до последнего своего вздоха.
Он наклонился к ней, и его ледяной шепот обжег ее ухо:
– А ворота Баку... Запомни мои слова, Шах кызы: нет таких ворот в этом мире, которые смогли бы удержать Дикого снаружи, если внутри находится то, что принадлежит ему. Ты сама откроешь мне эти двери. На коленях.
Костас резко выпрямился, развернулся на каблуках и, даже не взглянув на брошенный плащ, шагнул во тьму, растворяясь в дожде и сыром тумане ночного леса.
Алейна осталась стоять одна посреди полуразрушенного навеса.
Огонь догорал, выбрасывая в воздух снопы прощальных искр. Холод мгновенно охватил ее дрожащее тело, лишенное защиты плаща, но куда сильнее леденила душу разверзшаяся между ними пропасть. Она добилась своего. Она ранила зверя в самое сердце, отстояла свою непокорную гордость.
Но почему тогда при звуке его удаляющихся шагов ее собственное сердце сжалось от такой невыносимой, раздирающей пустоты?
Опустившись на колени прямо в серый пепел, принцесса судорожно прижала к себе брошенный плащ Костаса, вдыхая запах полыни и пороха, и впервые за все эти бесконечные дни бегства беззвучно, горько заплакала в темноту.