Принцесса Дикого
Грешное пламя
К полудню следующего дня туман опустился к подножию холмов, обнажая серые, ощетинившиеся частоколом стены передового форпоста «Аракс». Это было мрачное, пропахшее сыростью и конским навозом укрепление, служившее перевалочным пунктом для греко-армянских союзных частей. Здесь не было парадного блеска штабов — только грязь, скрип тележных колес, звон железа и усталые, огрубевшие от бесконечной резни лица солдат.
Костас въехал в ворота первым. Дозорные на вышках при виде его светлой головы и широких плеч мгновенно вытягивались во фрунт, опуская копья в безмолвном трепете. Дикого знали везде. Его боялись больше, чем восточных пушек.
Алейна, пряча лицо под глубоким капюшоном офицерского плаща, держала поводья онемевшими пальцами. После ночной ссоры у костра между ними разверзлась ледяная пустыня. Костас не сказал ей больше ни слова, обращаясь с ней как с бесплотной тенью, но его незримое, давящее присутствие заполняло собой весь мир, не давая вздохнуть свободно.
Они спешились у длинных бревенчатых сараев, служивших интендантскими складами. Маркос увел взмыленных коней, а Демас, бросив поводья мальчишке-конюху, коротко бросил:
– Иди за мной. И держи капюшон натянутым, если не хочешь привлечь лишних глаз.
Алейна послушно шагнула следом, кутаясь в сукно, но внезапный звук заставил ее замереть на месте.
Глухой, протяжный женский стон. Звяканье тяжелых железных цепей.
Она повернула голову. В загоне для скота, прямо на ледяной жиже из подтаявшего снега и навоза, сбившись в кучу, сидели люди. Около дюжины молодых парней и совсем юных девушек. На них были разорванные шелковые архалыки, тонкие парчовые безрукавки — разодранные, запятнанные грязью и запекшейся кровью. Их руки были скованы железными колодками, лица покрыты ссадинами, а в глазах застыл животный, безнадежный ужас.
Это были ее соотечественники. Дети азербайджанских беков и торговцев из приграничных селений, захваченные в ходе недавнего набега армянской кавалерии.
Сердце Алейны пропустило удар и бешено заколотилось о ребра. Кровь отхлынула от лица. Одна из пленниц — тоненькая девушка с огромными черными глазами, почти ребенок, не старше шестнадцати лет, — тихо плакала, прижимая к груди окровавленную руку. Стоявший над ними греческий наемник лениво сплюнул и огрел юношу у забора рукоятью нагайки по спине, заставив того глухо вскрикнуть на родном для Алейны тюркском наречии.
Забыв об осторожности, забыв о приказе скрываться, принцесса рванулась вперед.
– Костас! – ее голос сорвался, прозвучав громче, чем следовало.
Она подбежала к Демасу и вцепилась пальцами в жесткую кожу его колета, буквально преграждая ему дорогу.
– Посмотри на них! – задыхаясь от боли и гнева, выдохнула она, указывая дрожащей рукой на загон. – Это дети! Гражданские! Что твои палачи делают с ними?! Прикажи снять с них цепи! Немедленно!
Костас медленно остановился. Его темно-синие глаза скользнули по загону с абсолютным, убийственным равнодушием, словно он смотрел на мешки с подмоченным овсом, а не на живых людей.
– Это военная добыча армянского гарнизона, – сухо отозвался он. – За них назначен выкуп. Те, за кого не заплатят, пойдут на каменоломни в Коринф.
– Каменоломни?! – Алейна отшатнулась, словно он ударил ее по лицу. Ее глаза наполнились жгучими слезами ярости. – Ты зверь! Они не держали в руках оружия! В них течет кровь моего народа! Освободи их, Костас! Ты командуешь этим фронтом, одно твое слово — и стража откроет засов! Я требую, слышишь?! Я дочь твоего врага, но они не виновны в наших распрях!
Демас даже бровью не повел. Его лицо оставалось гранитной плитой.
– Ты требуешь? – тихо, с едва уловимой насмешкой переспросил он. – Ты забываешься, Шах кызы. Еще вчера ты кричала, что я нищий наемник и чужак, которому нет места в твоем мире. А сегодня ты требуешь, чтобы я нарушил военный устав ради твоей прихоти?
– Это не прихоть, это человечность!
– На этой земле нет места человечности, принцесса. Есть только сила и закон меча. Если я отпущу пленников, гарнизон поднимет бунт, решив, что их командир сошел с ума. Я не стану рисковать жизнями своих солдат ради десятка безымянных восточных оборванцев.
Он грубо, без тени жалости перехватил ее запястье, сжимая кости так, что девушка тихо охнула, и потащил ее прочь от загона.
– Не смей устраивать сцен на плацу, – прошипел он ей на ухо, вталкивая ее в бревенчатый офицерский дом у командной башни. – Если кто-то поймет, кто ты, эти пленники покажутся тебе счастливчиками по сравнению с тем, что сделают с тобой. Закрой рот и не высовывайся.
Она с яростью выдернула руку, отступая в полумрак просторной комнаты, застеленной грубыми шерстяными коврами. В очаге весело трещал огонь, у стены стояла широкая походная кровать, заваленная шкурами, а на столе лежали карты и стояли серебряные кубки.
Но в комнате они были не одни.
Из-за тяжелой занавеси, отделявшей дальний угол, плавной, ленивой походкой вышла женщина. На ней было облегающее темно-синее бархатное платье с глубоким вырезом, расшитое армянским золотым орнаментом. Густые смоляные волосы водопадом ниспадали на пышную грудь, а смуглое, породистое лицо с раскосыми миндалевидными глазами дышало зрелой, уверенной в себе чувственностью.
– Костас... – ее голос прозвучал как бархатный перелив струн саза. Женщина даже не взглянула на Алейну, устремив весь свой томный, жадный взгляд на грека. – Я слышала шум копыт. Не думала, что ты прорвешься через метель так скоро.
Демас заметно расслабился, и на его жестких губах мелькнула та самая полуулыбка, которой он так редко одаривал Алейну.
– Дороги были не из легких, Анаит, – произнес он, небрежно бросив перевязь с мечом на лавку.
Анаит подошла к нему вплотную. Ни тени робости, ни намека на солдатское почтение. Ее ухоженные, украшенные серебряными перстнями пальцы легко, по-хозяйски легли на его широкие плечи, поднимаясь к шее — прямо туда, где алели свежие царапины, оставленные ногтями Алейны.
– Ты ранен? – заворковала армянка, и ее тонкие брови сошлись к переносице в притворном беспокойстве. Она провела пальцем по его коже, наклоняясь ближе, обдавая мужчину терпким ароматом жасмина и пряностей. – Какой дикий зверь посмел коснуться тебя?
Алейна застыла у порога. В груди что-то с треском оборвалось, а затем внутри вспыхнул настоящий ад. Черная, слепая, удушающая ярость сдавила горло. Эта женщина прикасалась к нему так, словно имела на это полное, неоспоримое право. Словно знала каждый изгиб его тела.
А Костас... Костас не отстранился.
Напротив, он скользнул взглядом по лицу Алейны, заметив, как побелели ее костяшки, как задрожали пухлые губы. В его темно-синих глазах зажглись бесовские, жестокие огоньки.
– Ерунда, – небрежно бросил он, накрывая ладонью тонкую кисть Анаит на своем плече. – Горная кошка попалась на перевале. Пыталась оскалить клыки, но быстро усмирила свой пыл.
Анаит тихо, грудно рассмеялась, прижимаясь к его груди чуть теснее.
– Ты всегда умел усмирять строптивых, мой командир. Помнишь ту ночь в форте Сисиан? Когда армия праздновала взятие высот, ты был не столь сдержан... Твоя постель хранит память о более страстных победах, чем драка с горными кошками.
– Память у тебя хорошая, Анаит, – хмыкнул грек, лениво очертив взглядом ее глубокое декольте. – Но женщины твоего народа всегда знали, чем порадовать воина после долгого похода. В отличие от избалованных восточных девиц, которые умеют только шипеть и плакать над каждым синяком.
Каждое его слово падало на сердце Алейны раскаленным свинцом. Он делал это намеренно. Он унижал ее, мстил за ее вчерашние слова у костра, выставляя перед чужой любовницей сопливой девчонкой.
– Налей вина, Анаит, – приказал Костас, отстраняя женщину. – И распорядись насчет горячей воды. А мальчишку-вестового оставь здесь, пусть почистит снаряжение.
Анаит окинула фигуру Алейны быстрым, презрительным взглядом, скользнув по мужским штанам и надвинутому капюшону, явно приняв ее за невзрачного слугу, и с легким поклоном удалилась за перегородку.
Едва тяжелая занавеска сомкнулась за армянкой, тишина в комнате стала невыносимой.
Костас подошел к столу, налил себе кубок терпкого гранатового вина и повернулся к Алейне. На его лице играло неприкрытое, циничное торжество.
– Чего застыла у порога? Снимай плащ.
Алейна медленно стянула капюшон. Ее шоколадные волосы разметались по плечам, щеки пылали лихорадочным, опасным румянцем, а темные глаза сверкали такой первобытной ненавистью, что даже пламя в очаге, казалось, померкло перед этой бурей.
Она сделала шаг к нему. Ее руки дрожали от душащих слез и бешеной, оскорбленной гордости.
– Ты... ты мерзкое, похотливое чудовище, – прошептала она, и голос ее сорвался на свирепый клекот. – Ты упиваешься своей властью? Тебе доставляет удовольствие лапать эту шлюху на моих глазах, пока мои соотечественники гниют в навозе за твоей дверью?!
Костас сделал медленный глоток вина, не сводя с нее насмешливого взгляда.
– А почему тебя это волнует, Шах кызы? – протянул он лениво. – Вчера ты клялась, что выбросишь меня из памяти, как только ступишь в Баку. Обещала выйти замуж за ширванского щенка и нарожать ему детей. Какое дело гордой ханской дочери до того, с кем делит ложе греческий наемник? Или в тебе заговорила ревность?
– Ревность?! К тебе?! – выкрикнула она, задыхаясь от унижения. – Да я презираю тебя! Ты грязь под моими ногами!
Она перешла на родной тюркский язык, и слова полились из ее уст ядовитым, клокочущим потоком, полным древней восточной ярости:
– *Cəhənnəmə vasil ol, qansız köpək! Sənin kimi murdarı torpaq belə qəbul etməyəcək! Qanında boğulasan, mənim xalqımın göz yaşları səni yandırsın!* (Чтоб ты сгорел в аду, бессердечный пес! Такую падаль, как ты, даже земля не примет! Чтоб ты захлебнулся в собственной крови, пусть слезы моего народа сожгут тебя!)
– Говори на понятном языке, дикарка, – холодно приказал он, поставив кубок на стол.
– Я сказала, чтоб ты сдох! – в бешенстве выплюнула Алейна, срывая с себя его синий плащ и швыряя его прямо в лицо мужчине. – Я не останусь здесь ни секунды! Пусть твои часовые застрелят меня, пусть меня разорвут собаки, но я не проведу под одной крышей с тобой и твоей подстилкой больше ни одного вздоха!
Она резко развернулась и бросилась к дубовой двери, срывая с петель тяжелый железный засов.
Она успела лишь приоткрыть створку, впуская в комнату порыв ледяного ветра, когда железная хватка обрушилась на нее сзади.
Костас с грохотом захлопнул дверь одной рукой, впечатав ладонь в дерево над ее головой. Вторая его рука обвила ее талию, словно стальной канат, и с сокрушительной силой оторвала Алейну от пола, разворачивая к себе.
– Пусти! Пусти, проклятый гяур! – забилась она, молотя кулаками по его груди, царапая лицо, извиваясь всем своим миниатюрным телом. – Не трогай меня! Убирайся к своей армянке! Не смей прикасаться ко мне своими погаными руками!
– Хватит! – рявкнул Демас.
Этот рык заглушил вой ветра за окном. Он перехватил ее запястья, заломив их за спину, и с размаху прижал девушку спиной к шершавым бревнам стены. Его массивная, каменная фигура навалилась на нее, намертво лишая пространства для движения. Его бедра прижали ее ноги, его широкая грудь вдавила ее в стену так, что из легких Алейны выбило весь воздух.
Она тяжело, судорожно дышала, ее глаза цвета темного шоколада были полны слез ярости, а пухлые губы искусаны до крови.
– Пусти... – всхлипнула она, обессилев, но все еще глядя на него с вызовом.
– Никогда, – прохрипел Костас.
Его светлые волосы растрепались, синие глаза пылали темным, первобытным огнем, в котором сгорело дотла все его хваленое воинское хладнокровие. Он тяжело дышал, опаляя ее щеку жаром.
– Ты никуда не уйдешь отсюда. Ты принадлежишь мне, Алейна. Каждым вздохом, каждой каплей твоей ханской крови.
– Я ненавижу тебя... – прошептала она, и слеза наконец скатилась по ее бледной щеке.
– Лжешь, – выдохнул он. – Ты с ума сходила от ревности, когда Анаит трогала меня. Ты готова была перегрызть ей глотку.
– Это неправда!
– Правда! – оборвал он ее, и его рука переместилась с ее запястий на ее затылок, пальцы запутались в густых шелковистых локонах, запрокидывая ее голову назад. – Признай это, Шах кызы. Скажи, что хочешь убить любого, кто посмеет встать между нами.
– Пошел ты к черту... – выдохнула она в отчаянии, пытаясь отвернуться.
Но Костас не дал ей уйти.
Его губы обрушились на ее губы сокрушительной, сметающей все преграды лавиной.
Это был не поцелуй — это было завоевание, жестокое, жадное, долго сдерживаемое безумие. Он целовал ее так, словно умирал от жажды посреди раскаленной пустыни: требовательно, глубоко, выпивая ее стоны, заставляя задыхаться. Его язык властно проник в ее приоткрытый рот, пробуя на вкус слезы, гнев и сладость, которая сводила его с ума с первой секунды их встречи в том ночном шатре.
Алейна замерла, ошеломленная этой дикой, первобытной мощью. Ее разум кричал о сопротивлении, о тысячелетней вражде, о приличиях и гордости, но тело предало ее в ту же секунду. Волна обжигающего, запретного жара прокатилась от ее губ вниз, взрываясь внизу живота сладкой, пульсирующей судорогой.
Ее пальцы, только что сжимавшиеся в кулаки для удара, судорожно вцепились в его плечи, комкая грубую ткань рубахи. Она не оттолкнула его. Напротив, выгнувшись навстречу его тяжелому, горячему телу, Алейна ответила на поцелуй с той же яростью, с той же дикой, необузданной страстью, прикусив его губу до вкуса меди.
Костас глухо зарычал от боли и наслаждения. Одной рукой он подхватил ее под бедра, легко подняв вверх, а второй сорвал завязки на ее льняной тунике. Ткань с треском разошлась, обнажая алебастровую, нежную кожу, вздымающуюся от прерывистого дыхания грудь и тонкую талию.
– Моя, – хрипел он между поцелуями, покрывая обжигающими дорожками ее шею, ключицы, спускаясь ниже, к нежным округлостям, заставляя принцессу стонать и запрокидывать голову в сладкой муке. – Только моя. Слышишь? Никаких князей. Никаких чужих рук.
– Костас... – ее голос превратился в беспомощный, молящий шепот. Вся ее гордость растворилась в этом огненном вихре, оставив лишь голую, чистую страсть.
Он перенес ее на кровать, опустив на мягкие волчьи шкуры, и навис сверху, срывая с себя остатки одежды. В неровном свете очага его тело казалось античной статуей, высеченной из мрамора и бронзы — могучие плечи, рельефные мышцы пресса, перечеркнутые боевыми шрамами, и неистовая, дикая сила в каждом движении.
Когда его тяжелые, горячие ладони скользнули по ее обнаженным бедрам, раздвигая их, Алейна судорожно вздохнула, заглядывая в его глаза. В них больше не было насмешки. Там была бездонная, благоговейная тьма мужчины, готового сжечь весь мир ради этой единственной женщины.
– Ты погубишь меня, – прошептала она, запуская тонкие пальцы в его светлые короткие волосы.
– Мы сгорим вместе, принцесса, – ответил Дикий, и его тело соединилось с ее телом в одном властном, неотвратимом толчке.
Алейна вскрикнула — от резкой боли, которая тут же утонула в невероятном, сокрушительном океане наслаждения. Она вонзила ногти в его мускулистую спину, оставляя новые кровавые следы, когда он задвигался внутри нее — сначала медленно, бережно, сдерживая свою звериную мощь, а затем все быстрее, глубже, яростнее.
Стены форпоста исчезли. Исчезла война, исчезли империи, генералы и предатели. В этом темном бревенчатом покое существовали лишь двое: греческий хищник и восточная роза, сплетенные в едином смертельном танце страсти. Каждое его движение выбивало из нее прерывистые, сладкие стоны, ее бедра подавались навстречу его ритму, подстраиваясь, покоряясь и одновременно порабощая его самого.
Костас целовал ее заплаканные ресницы, ее вздернутый носик, ее пылающие губы, шепча хриплые, темные признания на незнакомом ей эллинском наречии, но смысл их был понятен без перевода. Он принадлежал ей так же безоговорочно, как она принадлежала ему.
Когда кульминация накрыла их сокрушительной волной, выгнув тело Алейны дугой и заставив ее закричать в его губы, Демас издал глухой, победный рык, изливаясь в нее до последней капли, намертво запечатывая этот союз огнем, кровью и семенем.
***
Глубокой ночью огонь в очаге превратился в тлеющие рубиновые угли.
Алейна лежала на груди Костаса, укрытая тяжелым меховым покрывалом. Ее пальцы машинально чертили невидимые узоры на полосе старого шрама у него на ключице. Дыхание мужчины было глубоким и ровным, одна его тяжелая рука собственнически покоилась на ее талии, прижимая девушку к себе даже во сне.
Внезапно дверь скрипнула.
Костас открыл глаза мгновенно, не шелохнувшись, но рука его тут же нащупала рукоять кинжала под шкурами.
В щель просунулась голова Маркоса. Офицер не смотрел на кровать, опустив взгляд в пол, но голос его звучал напряженно:
– Командир. Приказ выполнен.
Алейна приподнялась на локте, недоуменно нахмурившись.
– Какой приказ? – тихо спросила она.
Костас медленно провел ладонью по ее шелковистым волосам, убирая прядь с лица, и повернулся к Маркосу.
– Сколько их было? – спросил грек ровным голосом.
– Четырнадцать человек, – отозвался ветеран. – Двенадцать юношей и две девушки. Мы сняли колодки, дали им трех вьючных мулов с провизией и вывели через тайную дренажную штольню за южный периметр. До рассвета они будут на территории восточных ханств. Никто в гарнизоне ничего не узнает, списали на ночной побег.
Алейна замерла. Воздух застрял у нее в груди.
Она перевела ошеломленный, широко распахнутый взгляд на Костаса. Он сделал это. Он, рискуя трибуналом и бунтом союзников, освободил ее людей. Еще до того, как затащил ее на эту постель.
Маркос так же бесшумно исчез, прикрыв дверь.
– Ты... ты отпустил их? – прошептала принцесса, и ее голос дрогнул от нахлынувших чувств. – Но почему? Ты ведь говорил, что устав...
Костас притянул ее к себе, заставляя снова лечь на его грудь, прямо над гулко бьющимся сердцем. В полумраке его синие глаза смотрели на нее с немой, несокрушимой клятвой.
– Я сказал, что не стану рисковать ради безымянных оборванцев, Шах кызы, – тихо произнес Дикий, целуя ее в макушку. – Но ради твоих слез... ради тебя я готов сжечь этот форт дотла вместе со всеми его генералами.
Слезы, на этот раз чистые и светлые, обожгли глаза Алейны. Она уткнулась лицом в его горячую шею, крепко обнимая своего свирепого врага, понимая со всей ясностью и ужасом: обратной дороги во дворец ее отца больше не существовало. Ее сердце осталось здесь. В железных когтях зверя, покорившегося ее огню.