Ахуена
Притяжение тишины
В пространственном кармане наконец-то наступила ночь.
Автоматические системы жизнеобеспечения плавно приглушили иллюминацию, залив длинные металлические переходы и опустевший общий зал густым, призрачно-синим полумраком. Обитель погрузилась в сон. Окетра, измученная переживаниями последних месяцев и тяжёлым разговором, заперлась у себя, так и оставив на кухонной плите нетронутый горячий бульон. Дилан, выжатый эмоциональной встряской, ушёл в свою каюту, даже не включив привычную фоновую музыку. Джодах растворился где-то в недосягаемой вышине карманного купола, укрывшись тенью гигантских крыльев.
Только в личных покоях Джона Дейви Харриса, примыкавших непосредственно к главной исследовательской лаборатории, всё ещё горел неяркий янтарный свет настенных бра.
Воздух здесь был пропитан резким запахом антисептиков, заживляющих мазей и тем особым, терпким ароматом горького кофе и цитруса, который неотступно следовал за хозяином комнаты.
На краю низкого рабочего дивана сидел Лололошка.
На нём больше не было изорванной в лохмотья синей толстовки и прожжённого шарфа — Джон лично, с почти маниакальной брезгливостью ко всему чужому и грязному, отправил эту одежду в дезинтегратор, взамен натянув на парня свою собственную тонкую хлопковую рубашку глубокого чёрного цвета. Рубашка была велика мироходцу в плечах, мягкая ткань свободно ниспадала вдоль рёбер, а расстёгнутый ворот обнажал ключицы и краешек свежей белой повязки. Всё правое предплечье и часть плеча Лололошки теперь стягивал плотный компрессионный бандаж с микрокапиллярами, мерно пульсирующими бледно-зелёным раствором антидота.
Боль наконец-то отступила. Препараты Джона действовали безотказно: разорванную клыками пустотного зверя плоть больше не жгло огнём, осталась лишь глухая, свинцовая ломота во всём теле.
Лололошка сидел неподвижно, опустив голову и разглядывая свои сцепленные на коленях пальцы. Он чувствовал себя выпотрошенным. Девяносто дней непрерывной резни, грохот распадающихся пространств, ледяное одиночество окопов — всё это разом навалилось на его плечи неподъёмной плитой, стоило лишь оказаться в тепле и безопасности. Глаза слипались сами собой. Каждое движение давалось с трудом, веки налились чугуном, но уснуть прямо здесь, в чужой комнате, мироходец не решался.
Джон стоял чуть поодаль, возле металлического медицинского столика.
Он наконец-то снял свой вечный белый халат, оставшись в одних тёмных брюках и свободной водолазке с засученными рукавами. Очки в тонкой оправе сидели на переносице, но стёкла их были прозрачными, открывая воспалённые, покрасневшие от чудовищного недосыпа глаза учёного. Дейви медленно, методично протирал спиртовой салфеткой скальпель, хотя инструмент уже трижды прошёл ультразвуковую стерилизацию.
Его руки мелко подрагивали.
Великий гений сотен миров был на грани нервного истощения. Внутри Джона всё ещё гудело эхо той бешеной паники, которая душила его последние часы. Образ истекающего чёрной кровью Лололошки, его белое, как мел, лицо, запах гари, въевшийся в его волосы — всё это стояло перед глазами Харриса неотвязной галлюцинацией. Он до ужаса, до физической тошноты боялся сделать лишний вдох, боясь обнаружить, что возвращение мироходца было лишь игрой измученного разума.
Джон отложил салфетку. Металл звякнул о стеклянный лоток слишком громко в этой тягучей тишине.
Учёный глубоко вдохнул, сжимая кулаки так, что коротко остриженные ногти впились в ладони, и медленно повернулся к дивану. Его взгляд мгновенно смягчился, утратив привычную высокомерную колючесть. В полумраке комнаты Лололошка казался пугающе хрупким: похудевший, с заострившимися скулами, в чужой безразмерной одежде, он походил на раненого птенца, чудом уцелевшего в жерле урагана.
Сердце Джона глухо и болезненно стукнуло о рёбра.
*«Господи, Лолик...* – пронеслось в мыслях учёного, и к горлу подступил горький ком невысказанной нежности. – *Ты же едва на ногах держишься. Ты ведь готов прямо сейчас рухнуть на этот жёсткий настил и уснуть, наплевав на свои переломанные кости... Почему ты молчишь? Почему ты никогда ничего не просишь?»*
Харрис сделал неуверенный шаг вперёд. Впервые в жизни красноречивый, язвительный Джон Дейви Харрис не знал, как сплести слова в правильную фразу. Гордость шептала, что нужно сохранить дистанцию, но вид осунувшегося парня сметал все защитные барьеры. Отпустить его сейчас в собственную холодную каюту на другом конце коридора казалось Джону изощрённой пыткой. Он физически не мог выпустить его из поля зрения. Не сегодня. Не после того, как три месяца хоронил его в своих кошмарах.
– Лолик... – негромко, почти робко позвал Джон.
Голос прозвучал хрипло, надломленно.
Лололошка слегка вздрогнул от неожиданности, выныривая из вязкой дремоты, и медленно поднял отяжелевшую голову. В его тёмных глазах отразился тёплый свет бра.
– Да, Джон? – тихо отозвался мироходец.
Харрис нервно поправил ворот водолазки. Он подошёл ближе, остановившись в паре шагов от дивана, и опустил взгляд, разглядывая начищенные носки своих туфель. Тонкие пальцы учёного судорожно переплелись за спиной.
– Пойдёшь со мной спать?.. – выдохнул он.
Вопрос повис в воздухе между ними, заставив время в комнате окончательно остановиться.
Джон замер, внутренне сжавшись от стыда и страха. Ему показалось, что он только что совершил самую чудовищную ошибку в своей жизни: выдал себя с головой, проявил слабость, перешёл черту, которую сам же старательно выстраивал месяцами. Сейчас Лололошка отпрянет. Сейчас он посмотрит на него с недоумением или брезгливостью, поймёт, что скрывается за этой странной заботой, и уйдёт навсегда.
Но внутри у Лололошки в эту секунду взорвалась целая сверхновая.
Усталость как рукой сняло. В ушах оглушительно зашумела кровь, сердце пропустило удар, а затем заколотилось с такой бешеной силой, что, казалось, рёбра вот-вот затрещат. *«Пойдёшь со мной спать?..»* Эти простые слова эхом отдавались в сознании мироходца, заставляя пересохшие губы приоткрыться в немом шоке.
Лололошка любил Джона. Любил так отчаянно, глубоко и безнадёжно, что эта любовь давно стала частью его дыхания. Все эти бесконечные месяцы в пекле Тау-ноль он выживал лишь ради одной мысли: вернуться и снова увидеть это лицо. И сейчас человек, ради которого Лололошка был готов разорвать материю миров, стоял перед ним — беззащитный, смущённый, зовущий его к себе.
Сказать «нет» было выше человеческих сил. Но и показать бурю, бушующую в груди, мироходец не имел права: Джон просто заботится, Джон боится за состояние своего дубликата, Джону нужно контролировать процесс регенерации. Нельзя обманываться. Нельзя разрушить этот хрупкий мир глупыми признаниями.
Лололошка судорожно сглотнул, заставляя свой голос звучать максимально ровно, уверенно и спокойно, хотя пальцы на здоровой руке впились в ткань брюк до побелевших костяшек.
– Эмм... – протянул он, слегка склонив голову набок и пряча вспыхнувший румянец в тени чёлки. – Ну давай, если ты не против.
Джон моргнул, словно не поверил собственным ушам.
Напряжение, сковывавшее плечи учёного последние три месяца, вдруг лопнуло, осыпавшись невидимыми осколками. Черты его лица дрогнули, и на губах расцвела та самая редкая, кристально-чистая улыбка, которую Дейви никогда и ни при каких обстоятельствах не показал бы остальным обитателям кармана. В его тёмных глазах вспыхнул искренний, почти детский восторг.
– Я? Против? – Джон коротко, сдавленно усмехнулся, торопливо качнув головой. – Какая глупость, Лолик. Я исключительно за. Твои показатели всё ещё нестабильны, мне необходимо контролировать температурный фон и сердечный ритм в течение ночи. Чистая физиология, ничего лишнего.
Он развернулся на пятках и стремительно направился вглубь комнаты, к широкой кровати, установленной на невысоком подиуме у дальней стены.
Дейви принялся готовить постель с такой неистовой дотошностью, словно проводил сложнейшую операцию на открытом мозге. Он сдёрнул верхнее тяжёлое покрывало, проверил плотность ортопедического матраса и принялся взбивать подушки, укладывая их особым образом.
– Так... правую сторону нужно приподнять, чтобы снять гидростатическое давление с повреждённых сосудов предплечья, – бормотал себе под нос Джон, лихорадочно поправляя невесомое одеяло из терморегулирующего волокна. – Никаких сквозняков. Температура поля — ровно двадцать два с половиной градуса. Тебе нельзя переохлаждаться, Лолик, яд пустотников при падении температуры кристаллизуется в лимфе...
Он разгладил простыню ладонями, убрал малейшую складку, которая могла бы надавить на израненную кожу, и положил дополнительный мягкий валик с правой стороны, чтобы во сне мироходец случайно не перевернулся на больное плечо. Джон продумал всё до миллиметра: каждый наклон, каждую мягкую грань, делая всё возможное, чтобы Лололошке было идеально, абсолютно удобно.
Закончив свои приготовления, учёный выпрямился, стёр выступившую на лбу испарину и обернулся к дивану.
– Лолик! – позвал он нетерпеливым, но необычайно мягким шёпотом. – Иди сюда.
Лололошка неслышно поднялся с дивана. Ноги слушались плохо, в коленях предательски дрожало, но он упрямо выпрямил спину.
– Я тут, Джон, – отозвался он, сделав несколько неровных шагов по мягкому ковру и останавливаясь у края подиума.
Харрис окинул его взглядом с ног до головы. Вся суетливость мигом сошла с лица учёного, сменившись бездонной, тихой нежностью, от которой у мироходца перехватило дух. Дейви протянул руку, жестом указывая на взбитые подушки, и его голос опустился до едва слышного бархатного тембра:
– Вот... пойдём спать?
– Да, конечно, – без малейших колебаний ответил Лололошка.
Он подошёл к кровати. Движения мироходца были предельно осторожными: боясь потревожить перебинтованную руку, он опустился на край матраса, подогнул колени и медленно, стараясь не морщиться от тупой боли в мышцах, лёг на левый бок.
Постель оказалась невероятной. Ткань ласкала разгорячённую кожу прохладой, матрас мягко прогнулся, принимая форму тела и снимая напряжение с уставшего позвоночника. Лололошка положил голову на мягкую подушку и невольно издал тихий, блаженный вздох облегчения. После трёх месяцев сна на камнях и промёрзшей радиоактивной пыли это казалось абсолютным раем.
Матрас рядом мягко просел под чужим весом.
Джон снял очки, положив их на прикроватную тумбу, и выключил настенные бра. Комната погрузилась в глубокий, бархатный сумрак, нарушаемый лишь слабым изумрудным свечением бандажа на руке мироходца.
Шорох простыней возвестил о том, что Джон тоже лёг.
На секунду между ними повисла неловкая, замершая пауза. Лололошка лежал спиной к учёному, боясь даже вздохнуть лишний раз, чувствуя, как спину обдаёт жаром от чужого тела.
А затем Джон придвинулся вплотную.
Его движение было плавным, уверенным и бесконечно осторожным. Дейви лёг сзади, повторяя изгиб тела мироходца, но так, чтобы не создать ни малейшего давления на повреждённое плечо. Длинная, худая рука учёного бережно скользнула по талии Лололошки, сминая тонкую ткань чёрной рубашки, и сомкнулась у него на животе, мягко притягивая парня ближе к своей груди. Джон уткнулся носом в затылок мироходца, зарывшись лицом в его взъерошенные, пахнущие мылом и дымом волосы, и шумно, прерывисто выдохнул ему в шею.
Лололошка застыл.
Он чувствовал, как за его спиной размеренно и тяжело бьётся сердце Джона. Он чувствовал живое, спасительное тепло человека, которого любил больше собственной жизни. Джон обнимал его — не язвительный гений, не высокомерный творец, а просто Дейви, отчаянно цепляющийся за него в темноте, словно боялся, что мироходец растает с рассветом.
Все тревоги, все страхи и сомнения, мучившие Лололошку долгие месяцы, вдруг растворились без следа. В кольце этих горячих рук было безопасно. Впервые за вечность ему не нужно было никого спасать, не нужно было сражаться и бежать. Он был дома.
Оцепенение спало, уступив место сокрушительной усталости. Мышцы мироходца окончательно расслабились, веки сомкнулись сами собой. Дыхание Лололошки стало глубоким, ровным и тихим. Он провалился в сон мгновенно, без сновидений, рухнув в целительную темноту покоя.
Прошло около часа.
Джон не спал. Он не мог сомкнуть глаз.
Учёный лежал неподвижно, боясь шевельнуть даже пальцем, чтобы не потревожить спящего парня. Он чутко прислушивался к каждому шороху, к каждому вдоху и выдоху Лололошки. Тело в его объятиях стало тяжёлым, мягким, полностью податливым. Голова мироходца чуть запрокинулась назад, упираясь в плечо Джона, а пальцы ослабли, безвольно разметавшись по простыне.
Джон почувствовал это безошибочно: защитные барьеры спали, целебные седативные вещества достигли нужных отделов мозга.
Лололошка уснул по-настоящему крепким, непробудным сном.
Тишина комнаты казалась густой, как смола.
Дейви медленно, едва дыша, приподнялся на одном локте. В полумраке он вгляделся в лицо спящего. Без своего вечного клетчатого шарфа, без боевой настороженности во взгляде Лололошка казался почти ребёнком. Тени от длинных тёмных ресниц падали на бледные щёки, чуть припухшие от усталости губы были приоткрыты, а на лбу темнела крошечная ссадина, которую Джон уже успел обработать заживляющей мазью.
В груди учёного поднялась такая невыносимая, сладкая и мучительная волна любви, что у него защемило сердце.
*«Дурак,* – с щемящей нежностью подумал Джон, и в уголках его глаз блеснули непролитые слёзы. – *Какой же ты красивый, Лолик... Какой же ты невыносимый. Если бы ты только знал, что творится в моей голове, ты бы сбежал на край мироздания. Ты бы возненавидел меня за этот эгоизм. Я ведь не просто хочу спасти тебя. Я хочу владеть каждой твоей мыслью. Я хочу, чтобы ты смотрел только на меня, дышал только мной... Но ты никогда не полюбишь такого монстра, как я. Ты слишком чистый для этого ада»*.
Пальцы Джона, подрагивая от благоговейного трепета, протянулись к лицу мироходца. Он невесомо, одними подушечками пальцев коснулся виска парня, убирая с глаз непослушную тёмную прядь.
Лололошка не пошевелился. Он спал так глубоко, словно находился под действием древних чар.
Джон Дейви Харрис больше не мог сопротивляться самому себе. Все законы логики, вся его хвалёная рациональность и броня высокомерия рассыпались в прах перед этим спящим созданием. Если ему суждено сгореть в этом огне неразделённого чувства — пусть так. Но эту одну секунду он украдёт у вселенной.
Медленно, с замиранием сердца, Джон наклонился ниже.
Его дыхание коснулось тёплой щеки Лололошки. Учёный помедлил долю секунды, словно давая мирозданию шанс остановить его, а затем его губы мягко, трепетно и бесконечно бережно коснулись губ Лололошки.
Поцелуй был целомудренным, почти невесомым, лишённым животной страсти, но наполненным такой сокрушительной, отчаянной нежностью, что у Джона закружилась голова. Он едва ощутимо прижался к сухим, искусанным губам мироходца, делясь с ним собственным теплом, передавая через это прикосновение всё то, о чём никогда в жизни не осмелился бы сказать вслух: свой страх, своё безумие, своё вечное, неизлечимое преклонение.
Это длилось всего несколько ударов сердца — украденная вечность в синем полумраке тишины.
Лололошка не проснулся. Он лишь тихо, сонно вздохнул сквозь сомкнутые ресницы и неосознанно качнулся навстречу этому теплу, уткнувшись носом в изгиб шеи Джона, словно даже во сне его тело безошибочно тянулось к единственному ориентиру.
Джон медленно отстранился, его дыхание сбилось, а на щеках горел лихорадочный, тёмный румянец.
Он посмотрел на безмятежное лицо мироходца, и горькая, но невероятно счастливая улыбка тронула его тонкие губы.
Учёный осторожно опустился обратно на подушку, снова обнял Лололошку обеими руками, прижимая его хрупкое, израненное тело к себе так крепко, как только смел. Он натянул одеяло до самых подбородков, защищая их маленький мирок от холода пустоты, и прикрыл глаза, впервые за три месяца чувствуя, как спокойствие медленно заполняет его измученный разум.
– Спи, солнышко, – едва слышно прошептал Джон в темноту, оставляя невесомый поцелуй на макушке спящего парня. – Я стерегу твой покой. И больше никто во всей мультивселенной не посмеет тебя забрать.
За бронированными стенами лаборатории спало карманное измерение. Где-то в бесконечности рушились и рождались новые миры. Но здесь, под тихий гул генераторов, двое молчаливых безумцев делили одну постель и одну невысказанную любовь на двоих, даже не подозревая, что их сердца давно бьются в унисон.