← Назад к обзору

Знры Зеыдпв

Витрина совершенства

Утро выходного дня началось для Хёнджина не с мягкого пробуждения, а с требовательного хлопка ладонью по бедру. Он мгновенно открыл глаза, подавляя инстинктивное желание сжаться под одеялом. В этой спальне одеяла служили лишь декорацией, а не защитой.

– Вставай, – голос Минхо был сухим и деловым. – Сегодня придут гости. Ты должен выглядеть безупречно.

Хёнджин сел, чувствуя, как ноет поясница после вчерашнего. Он привычно опустил ноги на пол, даже не глядя в сторону шкафа. Правила не менялись по выходным: он должен был оставаться в том виде, в котором его создал Бог и в котором его желал видеть хозяин.

– Кто придет, папочка? – тихо спросил он, расправляя плечи и стараясь держать осанку.

– Чан и Чанбин, – Минхо застегивал запонки на дорогой рубашке, глядя на свое отражение в зеркале. – Они придут с детьми. Я хочу, чтобы они видели, какое сокровище я содержу в этом доме. Ты будешь подавать напитки и закуски. И помни: ни слова, пока тебя не спросят. Ты — украшение этого интерьера, Хёнджин. Самое дорогое и самое послушное.

Хёнджин сглотнул. Чан и Чанбин были давними партнерами Минхо по бизнесу. Они были женаты, воспитывали близнецов и в глазах общества представляли собой образец успешности. Для Хёнджина их визиты всегда были испытанием. Под их оценивающими взглядами он чувствовал себя не просто обнаженным, а выставленным на аукцион товаром, чья ценность подтверждалась каждым движением Минхо.

К полудню квартира преобразилась. Аромат дорогого кофе и свежих цветов наполнял воздух. Хёнджин, абсолютно голый, если не считать тонкого золотого цепочного украшения на талии, которое Минхо заставил его надеть, стоял в тени коридора, ожидая звонка в дверь. Его кожа сияла, увлажненная специальным маслом, а волосы были уложены мягкими волнами.

Раздался звонок. Минхо, вальяжно расположившийся в кресле с бокалом виски, кивнул.

– Иди открывай, – приказал он.

Хёнджин на цыпочках подошел к двери и открыл её. На пороге стояли двое мужчин в безупречных костюмах, а рядом с ними — двое маленьких мальчиков, одетых как уменьшенные копии своих отцов.

– Добро пожаловать, – Хёнджин склонил голову в глубоком поклоне, чувствуя, как холодный воздух из подъезда лижет его кожу.

– О, Минхо, ты всё так же верен своим традициям, – раздался густой голос Чана. Он прошел внутрь, едва удостоив Хёнджина взглядом, словно тот был вешалкой для одежды. – Привет, друг.

Чанбин, следовавший за ним, задержал взгляд на бедрах Хёнджина чуть дольше, чем позволяли приличия, но быстро переключил внимание на хозяина дома.

– Дети, поздоровайтесь с дядей Минхо, – скомандовал Чанбин.

Мальчики послушно пролепетали приветствия и убежали в сторону игровой зоны, которую Минхо предусмотрительно подготовил. Взрослые же прошли в гостиную.

– Хёнджин, принеси лед и закуски, – бросил Минхо, не оборачиваясь.

– Да, папочка, – послушно отозвался он.

На кухне Хёнджин старался двигаться бесшумно. Его руки немного дрожали, когда он расставлял тонкие ломтики мраморной говядины и сыра на серебряном подносе. Он слышал обрывки разговоров из гостиной: сделки, акции, новые приобретения. И среди этого — смех детей. Эта нормальность жизни гостей резко контрастировала с его собственным существованием. У них были жены, у них была социальная жизнь, у них были наследники. А у него был только Минхо и эта золотая клетка.

Когда он вошел в гостиную с подносом, разговор на мгновение стих.

– Поставь здесь, – Минхо указал на низкий столик перед гостями.

Хёнджин опустился на колени, чтобы поставить поднос. Он чувствовал на себе взгляды троих мужчин.

– Он стал еще краше с нашей последней встречи, – заметил Чанбин, пригубив напиток. – Как продвигаются твои планы, Минхо? Ты говорил, природа наделила его особым потенциалом.

Минхо протянул руку и по-хозяйски положил ладонь на затылок Хёнджина, слегка надавливая, заставляя его склониться ниже.

– Мы работаем над этим, – усмехнулся Минхо. – Моя маленькая шлюшка очень старается. Его матка — это дар, который я намерен использовать по назначению. Скоро в этом доме тоже будет звучать детский смех, только этот ребенок будет принадлежать мне абсолютно, от рождения и до конца.

– Смелое заявление, – улыбнулся Чан. – Мои дети — моя гордость, но они личности. А ты, кажется, хочешь создать себе идеальное продолжение в идеальном сосуде.

– Именно, – Минхо потянул Хёнджина за волосы, заставляя его поднять лицо и посмотреть на гостей. – Посмотри на них, Хёнджин. Видишь, как живут настоящие люди? Ты должен быть благодарен, что я позволяю тебе дышать этим воздухом.

– Я очень благодарен, папочка, – прошептал Хёнджин, чувствуя, как краска стыда заливает щеки под пристальным взором Чана и Чанбина.

– У него такие глаза... – тихо сказал Чанбин, наклоняясь вперед. – Словно он понимает больше, чем должен. Ты не боишься, что он сломается?

– Вещи не ломаются, если с ними обращаться правильно, – отрезал Минхо. – А Хёнджин — лучшая из моих вещей. Он знает свое место. Верно?

– Да, папочка. Мое место у твоих ног.

Минхо удовлетворенно хмыкнул и отпустил его волосы.

– Иди, проверь детей. Проследи, чтобы они ничего не разбили. И не смей их пугать своим видом. Если кто-то из них спросит, почему ты так выглядишь, скажи, что ты — домашний эльф.

Хёнджин поднялся и, стараясь не привлекать лишнего внимания, направился в детскую зону. Дети Чана и Чанбина играли с конструктором на ковре. Когда он подошел, старший мальчик поднял голову.

– А почему ты голый? – спросил он с детским любопытством. – Тебе не холодно?

Хёнджин присел на корточки, стараясь прикрыться руками, хотя знал, что Минхо наблюдает за ним из гостиной через открытые двери.

– Нет, малыш, – он заставил себя улыбнуться. – Я просто... я такой. Папочка говорит, что одежда мне не нужна.

– Ты как статуя в музее? – спросил второй мальчик, не отрываясь от постройки башни. – Папа говорил, что статуи красивые, но их нельзя трогать.

– Вроде того, – кивнул Хёнджин. – Я просто здесь, чтобы вам было весело.

Он провел с детьми около часа, помогая им строить замки. Это было странное чувство — общаться с существами, которые еще не знали грязи этого мира. Они не видели в нем «шлюшку» или «сосуд». Для них он был просто странным взрослым, который хорошо умеет собирать роботов.

Но идиллия была прервана голосом Минхо.

– Хёнджин! Иди сюда.

Он мгновенно поднялся, извинился перед детьми и вернулся в гостиную. Гости уже собирались уходить.

– Отличный вечер, Минхо, – Чан пожимал руку хозяину. – Твой... питомец действительно производит впечатление. Редко встретишь такую преданность.

– Это вопрос дрессировки, – ответил Минхо, притягивая Хёнджина к себе за талию и прижимая спиной к своей груди. Его рука бесцеремонно легла на плоский живот Хёнджина. – Скоро здесь будет не так пусто. Приходите через несколько месяцев, возможно, новости будут более осязаемыми.

Чанбин кивнул, бросив последний, почти сочувственный взгляд на Хёнджина.

– Будем ждать приглашения на праздник. До встречи.

Когда дверь за гостями закрылась, тишина в квартире показалась Хёнджину оглушительной. Он все еще стоял в объятиях Минхо, чувствуя, как тот медленно ведет ладонью вниз по его животу.

– Ты хорошо справился, – прошептал Минхо ему в затылок. – Они завидуют мне. У них есть всё, но у них нет того, что есть у меня. Полной, абсолютной власти над другой душой и телом.

– Я старался для тебя, – Хёнджин прикрыл глаза, расслабляясь в его руках.

– Ты был слишком ласков с детьми, – голос Минхо стал холоднее, и он резко развернул Хёнджина к себе. – Ты так сильно хочешь стать матерью?

– Я хочу того, чего хочешь ты, папочка.

– Хороший ответ, – Минхо подхватил его под бедра, заставляя обхватить ногами свою талию. – Но сегодня ты был слишком на виду. Мне нужно напомнить тебе, кому принадлежит эта красота.

Он понес его в спальню, и Хёнджин знал, что остаток вечера будет долгим и болезненным. Но в глубине души, там, где теплилась та самая «аномальная» матка, о которой все говорили, он чувствовал странный трепет. Слова Минхо о ребенке, о вечной связи кровью, пугали и манили одновременно.

В этой шёлковой клетке, среди богатых друзей и холодных стен, Хёнджин продолжал верить, что эта боль — и есть высшая форма любви. И когда Минхо бросил его на кровать, снова называя теми словами, от которых сердце сжималось в комок, Хёнджин лишь шире раскрыл объятия, готовый принять всё, что ему предначертано.