Жизнь, которую я ненавижу
Бумажный самолётик
***
Мир вернулся запахом озона, вкусом крови на языке и оглушительным рёвом в ушах. Дин моргнул, и приторно-яркий свет стэнфордского кампуса сменился полумраком библиотеки Бобби. Он стоял на коленях в центре начерченной мелом пентаграммы, всё ещё сжимая в руке окровавленный нож.
– Дин! – голос отца был похож на треск ломающегося льда.
Дин поднял голову. На него смотрели две пары глаз – полные ужаса и надежды глаза Джона и настороженно-внимательные глаза Бобби. И тогда Дин понял, что он улыбается. Не его обычная кривая ухмылка, не саркастический оскал. Это была широкая, искренняя, до боли облегчённая улыбка. Впервые за эти бесконечные, мучительные две с половиной недели он по-настоящему улыбался.
– Получилось, – выдохнул он, и улыбка стала ещё шире. – Я передал ему.
Он с трудом поднялся на ноги, покачиваясь. Джон подхватил его, крепко, почти до боли сжав плечо.
– Ты уверен? Он понял?
– Он понял, – твёрдо сказал Дин, глядя отцу прямо в глаза. – Я видел. Он поймал его.
– Поймал что? – не понял Бобби, уже стирая носком ботинка часть ритуального круга.
– Бумажный самолётик, – Дин рассмеялся, и смех этот был немного истеричным, на грани срыва. – Я сделал ему самолётик. Из чека с заправки. Написал, что делать. И он поймал его, Бобби. Этот мелкий гик всегда хорошо ловил.
Они выдохнули почти одновременно. Джон, Бобби, даже сам Дин. Воздух в комнате, до этого густой и тяжёлый от напряжения, словно разрядился. Надежда, почти истлевшая за эти недели, вспыхнула снова, яркая и обжигающая. Они сделали всё, что могли. Теперь всё зависело от Сэма.
***
Сэм стоял посреди застывшего мира, сжимая в руке крошечный бумажный самолётик. Голос Дина всё ещё звучал у него в ушах, реальный и живой посреди этой восковой фальши. Он развернул чек. Корявый, торопливый почерк брата был самым настоящим, что он видел за всё это время.
«…сожги то, что тебе дороже всего здесь. ТО, ЧТО ОНИ ТЕБЕ ДАЛИ. ЭТО ЯКОРЬ. СОЖГИ ЕГО, И ТЫ СВОБОДЕН».
Он знал, что это. Не Стэнфорд. Не Джессика. А то, что было отнято у него так давно, что он даже не помнил этого. То, что эта тварь милостиво «вернула» ему. Он достал телефон. На экране светилась фотография его идеальной семьи. Его живой матери.
– Якорь, – прошептал Сэм. – Что ж, пора поднимать якоря.
Он достал из кармана старую зажигалку Zippo. Она появилась вместе с остальными его «вещами» в этом мире – деталь, которую его подсознание, привыкшее к охоте, добавило в инвентарь по умолчанию. Он чиркнул колесиком. Пламя взметнулось вверх, живое и настоящее.
Он поднёс огонь к экрану телефона.
Ничего.
Пластиковый корпус не плавился. Изображение не темнело. Пламя облизывало гладкую поверхность, не оставляя ни следа. Сэм нахмурился. Он поднёс огонь к своей руке – кожа мгновенно начала краснеть от жара. Огонь был настоящим. Но этот мир, эта ловушка, был сильнее.
Он слишком долго здесь пробыл. Иллюзия пустила корни, вросла в саму ткань его сознания. Просто сжечь символ было уже недостаточно. Символ был лишь верхушкой айсберга. Чтобы выбраться, ему нужно было уничтожить сам айсберг. До основания.
Сэм опустил зажигалку. Он оглядел застывших, улыбающихся статистов, идеальные газоны, величественные здания. Его рай. Его тюрьму. И холодная, тёмная ярость начала подниматься из самых глубин его души. Ярость охотника. Ярость Винчестера.
Он улыбнулся. Жёсткой, злой улыбкой, которую так часто видел на лице отца.
– Значит, будем по-плохому, – сказал он в тишину.
Он развернулся и пошёл обратно в общежитие. Застывшие студенты не двигались, провожая его пустыми взглядами. Он вошёл в свою идеальную, чистую комнату. Комнату, где он провёл недели, пытаясь быть нормальным.
Первым делом он подошёл к столу. Стопки учебников, аккуратно сложенные тетради. «Основы конституционного права». «Антропология культур». Билеты в его светлое будущее. Он сгрёб их все рукой и швырнул на пол. Бумажный вихрь взметнулся по комнате. Он схватил толстый том по юриспруденции и начал рвать его, вырывая страницы с необъяснимым, диким наслаждением. Буквы, законы, правила – всё это было частью лжи.
Картинка мира дрогнула. Угол комнаты на мгновение пошёл рябью, как изображение на старом телевизоре.
Сэм рассмеялся.
– Ага! Тебе это не нравится, да?
Он перевернул стол. Ноутбук, его портал в этот идеальный мир, с грохотом упал на пол и разлетелся на куски. Сэм принялся топтать его ногами, втаптывая в ковёр осколки экрана и пластика. Он рвал постеры со стен, срывал шторы с окон. Он открыл шкаф, полный чистой, «нормальной» одежды – свитеров, джинсов, футболок. Он вывалил всё это на пол и начал рвать руками, ногами, зубами, как дикий зверь.
Он крушил всё. Ломал стул. Разбил лампу. Выпотрошил подушки, и комната наполнилась летящим белым пухом, похожим на снег в аду. И чем больше хаоса он создавал, тем сильнее мир вокруг него бился в агонии. Стены пошли глубокими трещинами, но из них сочилась не тьма, а стерильная, цифровая пустота, белый шум небытия. Пол под ногами вибрировал. За окном идеальное голубое небо начало покрываться помехами, как сбитый телеканал.
И Сэм чувствовал… наслаждение. Чистое, первобытное, освобождающее наслаждение разрушения. Вся та злость, всё отчаяние, вся тоска по настоящей жизни, которую он подавлял, вырвались наружу. Он не просто ломал вещи. Он разрывал оковы. Он убивал свою идеальную жизнь, и это было слаще любой мести.
– Сэм, прекрати! Что ты делаешь?!
На пороге стояла Джессика. Её красивое лицо было искажено ужасом и непониманием. За её спиной стояли другие «студенты». Они ожили. Программа защиты включилась.
– Уйди с дороги, Джесс, – прорычал Сэм, не останавливаясь. Он схватил матрас с кровати и попытался его порвать. – Ты не настоящая.
– Я настоящая! – она шагнула к нему, протягивая руки. – Мы настоящие! Это твой дом, Сэм! Твоя жизнь! Зачем ты её рушишь?
– Потому что она – ложь! – крикнул он ей в лицо.
Он отшвырнул матрас и пошёл прямо на неё. Джессика и другие студенты попытались преградить ему путь, схватить его. Но их прикосновения были слабыми, неуверенными. Они были программами, а он был живым человеком, переполненным яростью. Он растолкал их, как кегли.
Он выбежал в коридор. Он бежал и крушил всё на своём пути. Он выбивал двери комнат, переворачивал кадки с растениями, срывал со стен доски объявлений. Мир вокруг него распадался на части. Потолок начал осыпаться пиксельной пылью. Стены таяли, обнажая под собой гудящую пустоту.
Наконец, он выбежал на улицу. Кампус был в руинах. Идеальные газоны были покрыты цифровыми «ожогами». Здания рассыпались, как песочные замки. Небо стало чёрным, и по нему бежали зелёные строки кода.
И посреди этого хаоса, на центральной площади, она ждала его.
Русалка.
Она больше не была прекрасной девой с печальными глазами. Она предстала в своём истинном обличье. Кожа цвета речного ила, покрытая слизью и тиной. Глаза горели холодным, злобным огнём. Длинные волосы оказались спутанными прядями водорослей, в которых застряли рыбьи кости.
– *Ты!* – её голос больше не был мелодичным шёпотом. Он скрежетал, как металл по стеклу, разносясь по разрушенному миру. – *Маленький, неблагодарный червь! Я дала тебе всё! Всё, о чём ты плакал в своих снах! Я подарила тебе мать! Я подарила тебе покой! А ты… ты плюнул на мой дар! Ты разрушил моё творение!*
Она была в ярости. Не ярости монстра, а ярости художника, чью лучшую картину растоптали грязными сапогами.
– Это был не дар, – холодно ответил Сэм, останавливаясь в нескольких шагах от неё. – Это была клетка. Красивая, но клетка.
– *Это был рай!* – взвизгнула она. – *Рай, из которого ты рвёшься обратно в свой личный ад! К отцу, который видит в тебе лишь солдата! К брату, который тащит тебя за собой в могилу! Зачем?!*
– Потому что это мой ад, – Сэм сделал ещё один шаг. – И моя семья. И я лучше сгорю в настоящем аду вместе с ними, чем буду жить в твоём фальшивом раю в одиночестве.
Русалка оскалилась, обнажая ряды мелких, острых, как иглы, зубов.
– *Ты сделал свой выбор. И ты пожалеешь о нём. Ты вернёшься в тот самый момент, когда всё пошло не так. Ты снова будешь слабым, напуганным мальчишкой. И я буду ждать тебя у реки, Сэмюэль. И в этот раз я не буду такой милосердной. Я утащу тебя на дно и буду слушать, как ты кричишь, пока твои лёгкие не наполнятся водой!*
Она бросилась на него, раскинув когтистые руки. Мир вокруг окончательно схлопнулся, взорвавшись ослепительной белой вспышкой и оглушительным рёвом статического шума.
***
…и снова вошли Дин и Джон. Дин держал в руках длинный, ржавый, но крепкий предмет.
– Бинго! – весело объявил он. – Нашли в старой кузнице. Похоже на каминную кочергу…
Сэм моргнул.
Он сидел за шатким столом в номере мотеля «Сосновый бор». На экране его ноутбука была открыта страница со списком курсов Стэнфордского университета. Запах сырости и хлорки ударил в нос. За окном сгущались сумерки.
Он вернулся.
Он ошарашено посмотрел на свои руки. На костяшках не было ни царапины. Он был в своей старой одежде. Рядом с ним на столе лежал его настоящий, старый мобильный телефон.
– …по словам Бобби, это должно сработать, – закончил Дин.
Джон кивнул, его глаза горели охотничьим азартом.
– Отлично. Выступаем с наступлением темноты. Сэм, ты готов?
Они смотрели на него. Дин – с ободряющей улыбкой. Джон – с привычной требовательностью. Они не знали. Для них не прошло и секунды. Он просто сидел, уставившись в ноутбук. «Завис на пару минут», как сказал бы Дин. А для Сэма прошли недели. Недели в другом мире, недели борьбы и отчаяния. Он прожил целую жизнь и вернулся.
– Сэм? – Дин нахмурился, заметив его странный взгляд. – Эй, ты в порядке?
Сэм медленно закрыл ноутбук. Он посмотрел на брата, потом на отца. И на его лице появилось выражение, которого они никогда раньше у него не видели. Спокойная, ледяная, абсолютная уверенность.
– Да, – сказал он, и его голос прозвучал ниже и твёрже обычного. – Я готов. Более чем.
Ночью у реки всё было иначе. Сэм больше не был напуганным подростком, которого тяготила охота. Он был ветераном, вернувшимся с войны, о которой никто не знал. Он шёл к реке не как на казнь, а как хирург в операционную.
– План такой, – начал было Джон своим командным шёпотом.
– План другой, – перебил его Сэм.
Джон и Дин удивлённо уставились на него.
– Что? – прошипел Джон.
– Она не просто показывает иллюзию, – Сэм говорил быстро и чётко, не давая им вставить слово. – Она исполняет желание. Вырывает из реальности. Это её главная сила. И она чувствует неудовлетворённость, сожаление. Она будет давить на это. Дин, ты и отец, раскапывайте кости. Быстро. Я беру кочергу. Я разберусь с ней.
– Сэм, твой план – стоять на прикрытии… – начал Джон.
– Нет, – отрезал Сэм, забирая кочергу из рук Дина. Холодный металл привычно лёг в ладонь. – Мой план – убить эту тварь. Не слушайте, что она говорит. Не смотрите на неё. Просто делайте свою работу. Я справлюсь.
Он сказал это с такой непререкаемой властностью, что даже Джон на мгновение опешил. Дин с тревогой и удивлением посмотрел на младшего брата. Что с ним случилось за те пару минут, что он «завис» в мотеле?
Сэм не стал ждать ответа. Он пошёл к самой кромке воды и встал, вглядываясь в тёмную гладь. Он знал, что она придёт. Он звал её. Вся его фигура излучала вызов.
Туман потянулся от реки. И она появилась. Прекрасная, печальная дева с длинными тёмными волосами. Она посмотрела прямо на Сэма.
– *Я знаю, чего ты хочешь,* – прозвучал в его голове её мелодичный голос.
Сэм усмехнулся.
– Да неужели? – сказал он вслух.
Русалка на мгновение сбилась. Она не ожидала такого ответа.
– *Ты хочешь уйти. Ты хочешь другой жизни,* – настойчивее повторила она, начиная своё медленное шествие по воде.
Перед глазами Сэма снова мелькнул солнечный кампус, улыбающаяся Джессика. Но теперь картинка была блёклой, выцветшей. Как старая фотография.
– Я уже там был, – спокойно ответил Сэм, поднимая кочергу. – Не впечатлило.
Иллюзия рассыпалась в прах. Лицо русалки исказилось от ярости и удивления. Она поняла, что перед ней не тот мальчишка.
– *Как?..* – прошипела она.
– Ты допустила ошибку, – сказал Сэм, делая шаг ей навстречу, заходя по щиколотку в ледяную воду. – Ты показала мне моего брата. И ты пригрозила его убить. Никогда. Не. Угрожай. Моей. Семье.
Он бросился вперёд. Русалка взвыла и метнулась к нему, но было поздно. Он уже знал все её движения, все её уловки. Он не целился в плечо. Он не пытался её отвлечь.
Он нанёс один-единственный, точный и выверенный удар.
Тяжёлый кованый наконечник кочерги, сделанный с любовью кузнецом для своего дома сотню лет назад, вошёл ей точно в сердце.
Вопль русалки был нечеловеческим. Он пронзил ночную тишину, заставив Дина и Джона вздрогнуть. Тварь забилась, пытаясь вырвать из груди кусок железа, но Сэм не отпускал. Он смотрел ей прямо в горящие злобой глаза, пока они не начали тускнеть.
– Сэм, зажигай! – крикнул он, не оборачиваясь.
Джон, оправившись от шока, чиркнул зажигалкой. Яма с костями, политыми бензином, вспыхнула ярким погребальным костром.
Тело русалки в руках Сэма затряслось. Оно начало темнеть, распадаться, превращаясь в дым, тину и речной туман. Через несколько секунд в его руках осталась лишь тяжёлая кочерга, а на поверхности воды медленно расходились круги.
Всё было кончено.
Дин подбежал к нему, вытаскивая из воды.
– Сэмми! Чёрт возьми! Ты как?! Что это было?!
Сэм тяжело дышал, глядя на догорающие кости. Он чувствовал невероятную усталость и такое же невероятное облегчение.
– Я в порядке, Дин. Теперь в порядке.
Он посмотрел на брата, и на его лице впервые за очень долгое время появилась слабая, настоящая улыбка.
– Поехали отсюда. Я умираю, как хочу съесть нормальный чизбургер. И послушать кассету Metallica.
Дин ошарашенно смотрел на него. Metallica? Сэм ненавидел его музыку. Но он не стал спорить. Он просто обнял младшего брата, крепко, до хруста костей.
– Да, чувак, – сказал он, чувствуя, как у него самого отлегло от сердца. – Поехали.
Джон молча наблюдал за ними со стороны. Он не понимал, что произошло. Но он видел одно: его сын, его младший сын, только что вернулся с войны, о которой никто не знал. И он вернулся победителем.