За что ты так со мной
Пепел несбывшегося завтра
Тишина в особняке Ким Тэхёна больше не была холодной — она стала ядовитой. Воздух казался густым, пропитанным парами подозрительности и скрытой угрозы. Тэхён, обладавший инстинктами хищника, чувствовал перемены в своём омеге. Чонгук больше не сжимался при его появлении, не отводил взгляд с той покорностью, которая так льстила власти альфы. Напротив, в глазах Чонгука появилось нечто новое: холодный, расчетливый блеск, который Тэхён видел только у своих самых опасных конкурентов.
В тот вечер Тэхён вернулся домой раньше обычного. Он не стал заявлять о себе, приказав прислуге молчать. Его шаги по мягким коврам были бесшумными. Он направился прямиком к кабинету, но, проходя мимо комнаты Чонгука, услышал приглушённый голос.
– Да, Сокджин-ни, я скопировал данные из его последнего отчёта. Там нестыковки в логистике. Если Намджун узнает об этом раньше, чем Тэхён успеет закрыть сделку...
Тэхён замер. Кровь в его жилах мгновенно превратилась в ледяную корку, а затем закипела. Его собственность, его «подпорченный трофей», смел не просто поднять голову — он посмел предать. Он связался с Ким Сокджином, тем самым калекой, который посмел внушить Чонгуку мысли о равенстве и достоинстве.
Тэхён не стал стучать. Он выбил дверь с такой силой, что она ударилась о стену, оставив вмятину.
Чонгук вскрикнул, выронив телефон. Аппарат ударился о пол, и голос Сокджина, зовущий Чонгука, разносился по комнате, пока Тэхён не раздавил гаджет каблуком своего дорогого туфля.
– Так вот в какую игру ты решил поиграть, Чонгук-и? – Голос Тэхёна был пугающе тихим, вибрирующим от сдерживаемой ярости. – Ты решил, что можешь кусать руку, которая тебя кормит?
Чонгук побледнел, но не отступил. Он стоял, выпрямив спину, хотя его руки мелко дрожали.
– Я просто хотел иметь выбор, Тэхён. Я хотел перестать быть твоей вещью.
– Выбор? – Тэхён шагнул к нему, и его аура альфы заполнила всё пространство, вытесняя кислород. – У вещей нет выбора. У изуродованных вещей — тем более. Я терпел твоё присутствие, я кормил тебя, я скрывал твоё уродство от мира, а ты решил уничтожить мою империю?
– Твоя империя построена на лжи и страхе! – выкрикнул Чонгук. – Ты боишься Намджуна, потому что он настоящий альфа, а ты — просто трус, который прячется за властью!
Удар был такой силы, что Чонгук отлетел к кровати, ударившись виском о резную стойку. В глазах потемнело, во рту появился металлический привкус крови.
– Трус? – Тэхён схватил его за воротник рубашки и рывком поднял на ноги. – Я покажу тебе, что такое настоящий страх, Чонгук. Ты думал, что шрамы на твоём теле — это самое страшное? Нет. Самое страшное — это когда я перестаю притворяться, что ты мне дорог.
Он швырнул омегу на пол. Чонгук попытался отползти, но Тэхён настиг его, нанося удары один за другим. В этот раз он не заботился о лице. Ему было плевать на завтрашние встречи, на акционеров, на репутацию. Внутри него бушевал первобытный монстр, оскорблённый в самом сердце своего эго.
– Пожалуйста... Тэхён... остановись... – хрипел Чонгук, закрывая голову руками.
– Остановиться? Ты предал меня! Ты хотел уйти к ним? К этому уроду Сокджину? – Тэхён ударил его ногой в живот, в то самое место, где кожа была особенно сильно стянута старыми ожогами.
Чонгук закричал, и этот звук, полный невыносимой боли, на мгновение отрезвил Тэхёна, но лишь для того, чтобы ярость вспыхнула с новой силой. Он схватил Чонгука за волосы, заставляя его смотреть в зеркало, висевшее на стене.
– Смотри на себя! – рычал альфа. – Кто на тебя посмотрит, кроме меня? Кто захочет касаться этого мяса? Ты — ничто без меня!
– Я... я человек... – прошептал Чонгук, и из его глаз потекли слезы, смешиваясь с кровью, заливающей лицо. – Я любил тебя... больше жизни...
– Любовь мертва, Чонгук. Ты сам её убил.
Тэхён продолжал бить, пока Чонгук не перестал защищаться. Когда омега обмяк, превратившись в безвольную куклу, Тэхён в последний раз оттолкнул его. Чонгук упал лицом вниз, его дыхание было рваным, свистящим.
– Заприте его, – бросил Тэхён подошедшим к дверям охранникам, которые стояли бледные, боясь вмешаться. – Никаких врачей. Никакой еды. Пусть осознает глубину своего предательства.
Тэхён ушёл в свой кабинет, налил себе виски и сел за стол. Его руки дрожали. Он смотрел на свои костяшки, сбитые в кровь — кровь Чонгука. В голове набатом стучали слова омеги: «Я любил тебя больше жизни».
Прошёл час. Затем второй. Тишина в доме стала какой-то зловещей, мертвенной. Тэхён пытался сосредоточиться на документах, но перед глазами стояло лицо Чонгука — не то идеальное, фарфоровое, которое он демонстрировал миру, а то, разбитое, залитое слезами, которое он только что создал своими руками.
В дверь робко постучали. Это был старый дворецкий, прослуживший в семье Ким десятилетия.
– Господин... – голос старика дрожал. – Господин, вам нужно пройти в комнату господина Чонгука.
– Я сказал не беспокоить меня! – рявкнул Тэхён.
– Господин... он... он больше не дышит.
Стакан с виски выпал из рук Тэхёна, разбиваясь о пол. Время словно замедлилось. Он не помнил, как вскочил, как бежал по коридору, расталкивая слуг.
В комнате Чонгука пахло медью и смертью. Омега лежал в той же позе, в которой Тэхён его оставил. Свет луны падал на его изломанное тело. Тэхён упал на колени рядом с ним, его руки лихорадочно искали пульс на тонкой шее.
Холод. Кожа была холодной.
– Чонгук... – позвал Тэхён, и его голос сорвался на шепот. – Чонгук-и, хватит. Это не смешно. Вставай.
Он перевернул его на спину. Лицо Чонгука было неузнаваемым от гематом и отеков, но глаза... глаза были приоткрыты, и в них застыло выражение бесконечной печали и прощения.
– Нет... нет, нет, нет! – Тэхён прижал его к себе, пачкая свой дорогой костюм остывающей кровью. – Чонгук, открой глаза! Дыши! Пожалуйста, дыши!
Он начал делать искусственное дыхание, нажимать на грудную клетку, слыша, как хрустят сломанные ребра. Он кричал на слуг, требуя вызвать всех врачей города, обещая золотые горы за одно лишь движение век своего омеги.
Но Чонгук молчал. Его израненное тело, покрытое шрамами от огня и новыми следами от рук любимого человека, наконец обрело покой.
Тэхён замер, прижимая голову Чонгука к своей груди. Он качался взад-вперед, издавая звуки, похожие на вой раненого зверя. Только сейчас, в этой абсолютной, окончательной тишине, до него начал доходить масштаб катастрофы.
Он не просто убил человека. Он уничтожил единственное существо в мире, которое видело в нем не бизнесмена, не влиятельного альфу, а того самого Тэхёна, который когда-то умел смеяться и обещал защищать.
– Что я наделал... – шептал он, зарываясь лицом в окровавленные волосы омеги. – Боже, что я наделал...
Он вспомнил Сокджина. Вспомнил, как тот говорил о шрамах как о медалях за мужество. Чонгук тоже носил свои шрамы с мужеством, которое Тэхён принимал за слабость. Омега лез в огонь ради него, ради их общего прошлого, а Тэхён ответил на это ненавистью, потому что сам был слишком слаб, чтобы принять несовершенство жизни.
Прошли часы. Приехали врачи, полиция, юристы. Но Тэхён никого не пускал в комнату. Он сидел на полу, баюкая мертвое тело, и смотрел в пустоту.
На прикроватной тумбочке он заметил обгоревший листок бумаги. Это была та самая фотография с моря, которую Чонгук хранил всё это время. На ней они были счастливы. На ней мир еще не сгорел.
Тэхён взял фотографию дрожащими пальцами. На обратной стороне неровным почерком Чонгука было написано: «Даже если я превращусь в пепел, моя любовь к тебе останется чистой».
В этот момент Тэхён почувствовал, как внутри него что-то окончательно рассыпалось. Он понял, что все его акции, его корпорация, его влияние — всё это не стоит и одного вздоха Чонгука. Он строил стеклянный алтарь своему эго, и в итоге этот алтарь рухнул, похоронив под собой единственное, что было настоящим.
– Прости меня... – прохрипел он, прижимаясь губами к холодному лбу омеги. – Прости, мой ангел.
Но прощения не было. Была только тишина, которая теперь навсегда станет его единственным спутником.
Через несколько дней особняк Ким Тэхёна опустел. Слуги были распущены, дела переданы доверенным лицам. Сам Тэхён перестал выходить в свет. Говорили, что он сошел с ума, что он часами сидит в комнате своего покойного мужа, разговаривая с тенью.
Намджун приехал к нему лишь однажды. Он вошел в кабинет, где пахло пылью и старым виски. Тэхён сидел у окна, глядя на сад, который начал зарастать сорняками.
– Ты уничтожил его, Тэхён, – тихо сказал Намджун. – Он был готов простить тебе всё. Даже боль. Но он не смог простить тебе того, что ты перестал видеть в нем душу.
Тэхён не обернулся. Он лишь крепче сжал в руке обгоревшую фотографию.
– Я знаю, – ответил он голосом, в котором не осталось жизни. – Я сгорел вместе с ним, Намджун. Просто мое тело всё еще здесь по какой-то нелепой случайности.
Когда Намджун ушел, Тэхён подошел к зеркалу. Он посмотрел на свое отражение — безупречное лицо, дорогая одежда. Он взял тяжелую хрустальную вазу и с силой швырнул её в стекло.
Зеркало разлетелось на тысячи осколков. В каждом из них он видел искаженное, уродливое отражение своей души.
– Теперь мы квиты, Чонгук-и, – прошептал он, глядя на свои окровавленные руки. – Теперь я тоже урод.
Он сел на пол среди осколков и закрыл глаза. Ему казалось, что он снова чувствует запах гари. Но это был не запах пожара в доме. Это пахло его собственное сердце, превратившееся в холодный, серый пепел, который уже никогда не станет огнем.
Любовь Кима Тэхёна была совершенной, пока она была легкой. Но столкнувшись с реальностью шрамов, она превратилась в яд. И теперь, в этой огромной золотой клетке, он остался один — последний свидетель того, как легко превратить рай в пепелище, если бояться смотреть правде в глаза.
Чонгук ушел, забрав с собой свет. А Тэхён остался в вечных сумерках, где каждый шорох напоминал ему о том, что он потерял самое ценное сокровище, решив, что оно «подпорчено». Его шрамы теперь были внутри, и они болели гораздо сильнее, чем любые ожоги на коже. И эта боль была единственным, что напоминало ему о том, что он когда-то был человеком, которого любил Чон Чонгук.