Я рад что ты меня любишь
Обломки чувств в прямом эфире
Прошел ровно месяц с того памятного дня, когда Вару ошеломил мир своим признанием. Жизнь клонов превратилась в бесконечный круговорот из интервью, вспышек камер и попыток оградить Пятого от слишком навязчивых фанатов. Но Вару, казалось, это только подпитывало. Он стал еще более дерзким, еще более непредсказуемым, хотя в присутствии Пьеро его колючки заметно сглаживались.
Фёдор наблюдал за этим со стороны с тяжелым сердцем. Он видел, как Пьеро приносит Вару зеленый чай с мятой, как они шепчутся о чем-то, понятном только им двоим, и как Вару позволяет клоуну касаться своих волос. Это была тихая капитуляция создателя перед творением и его выбором. Клоны же, видя серьезность ситуации, наконец прекратили свои попытки мешать. Куромаку даже вывел формулу, согласно которой «индекс счастья Вару при взаимодействии с объектом Пьеро стремится к максимуму на 94%», что в его устах означало благословение.
Но сегодня был особенный вечер. Второй большой сольный концерт. Зал был забит до отказа, а билеты перепродавались по десятикратной цене.
За кулисами царил хаос. Николь пыталась проверить исправность дым-машин, утверждая, что химический состав дыма должен быть идеально сбалансирован, а Пик мрачно отгонял от гримерки Вару особо ретивых журналистов.
– Слушай, Вару, – Фёдор заглянул в комнату, где Пятый настраивал свою неизменную гитару. – Ты уверен насчет новой песни? Она... довольно личная.
Вару поднял голову, и стекла его очков блеснули изумрудным светом.
– Федя, расслабься. Личное — это когда я в туалете закрываюсь. А это — искусство. Разве ты не сам учил нас выражать себя?
– Учил, – вздохнул Фёдор, – но я не думал, что ты решишь устроить публичную казнь своих прошлых привязанностей.
– Это не казнь, – в разговор вмешался Пьеро, сидевший на диване в углу. – Это освобождение. Чтобы лететь дальше, нужно сбросить балласт.
Вару подмигнул клоуну и рывком поднялся, закидывая ремень гитары на плечо.
– Выход через пять минут. Пьеро, следи, чтобы Ромео не съел все конфеты в моей гримерке.
Когда Вару вышел на сцену, стадион содрогнулся. Свет софитов залил пространство ядовито-зеленым и глубоким фиолетовым. Вару не стал медлить. Он подошел к краю сцены, глядя в бушующее море людей.
И снова, как злой рок, в первом ряду VIP-зоны он увидел её. Вероника. Она была одета так, словно пришла на свидание, а не на концерт. Увидев Вару, она вскочила, размахивая руками, и её голос, усиленный каким-то чудом или просто женским отчаянием, прорезал гул:
– Вару! Я люблю тебя! Ты мой самый любимый! Я всё поняла, вернись!
Вару замер у микрофона. В зале наступила тишина. Клоны в своей ложе затаили дыхание. Зонтик испуганно прикрыл рот ладонью, а Феликс возмущенно нахмурился.
– Опять она, – прошипела Эмма. – Неужели у этой девицы совсем нет гордости?
Вару медленно наклонил голову набок. Он смотрел на Веронику так, словно видел перед собой надоедливое насекомое, которое по ошибке залетело в комнату. Он не злился. На его губах заиграла странная, почти сочувственная ухмылка.
– Любишь, значит? – негромко произнес он в микрофон, и его голос разнесся по стадиону, заставляя толпу замолчать. – Что ж... У меня как раз есть песня об этой «любви».
Он ударил по струнам. Мощный, рваный ритм заполнил пространство.
– Ту-ру-ту-ту-ру-ту... – запел он, и в этом вступлении слышался холодный ветер высоты. – Ту-ру-ту-ту-ру-ту...
Вероника сияла, уверенная, что сейчас последует лирическая баллада о том, как он страдал без неё. Но первые же слова ударили по её самолюбию, как ледяной душ.
– На крыльях нашей любви не осталось рабочих турбин... – голос Вару звучал чисто и жестко. – Под нами гектары равнин, и до посадочной полосы мы не долетим.
Он пел, расхаживая по сцене, и каждое слово было подобно детали авиакатастрофы. Он описывал их отношения как падающий самолет, где один пилот бросил штурвал, а другой просто ждет столкновения.
– Мы теряем высоту, паника на борту! – голос Вару набирал силу, становясь почти криком. – И нас давно уже не ждут в аэропорту!
Вероника начала медленно оседать на свое место. Её улыбка превратилась в маску недоумения. Она смотрела на экран, где крупным планом транслировалось лицо Вару. За его очками не было и капли той боли, на которую она рассчитывала. Там была лишь констатация факта: всё кончено.
– И в новостях покажут лишь обломки чувств, что раньше связывали нас! – припев взорвал зал. Тысячи людей подхватили ритм, даже не осознавая, насколько жестока эта песня для той, кому она адресована. – И чёрный ящик мою грусть передаст в обрывках песенных фраз.
Вару подошел к самому краю сцены, прямо над тем местом, где сидела Вероника. Он смотрел на неё сверху вниз, продолжая петь второй куплет.
– Меня теперь не узнать, сколько не проводи экспертиз... А ты такой же, как был, будто бы с небес со мной не падал вниз!
Это был момент истины. Он изменился, он переродился, он нашел в себе силы стать кем-то большим, чем просто «валет» или «бывший парень». А она осталась прежней — эгоистичной девочкой, которая ценила только внешнюю мишуру его славы.
– И у тебя новый рейс, новый экипаж... – Вару издевательски поклонился в её сторону. – А от нашего остался только репортаж!
Когда последние аккорды затихли, на стадионе повисла оглушительная тишина. Вару стоял, опустив гитару, глядя на Веронику, которая теперь просто плакала, закрыв лицо руками. Она поняла, что «черный ящик» вскрыт, и всё, что в нем нашли — это обломки, которые невозможно склеить.
Вару вдруг коротко и отрывисто рассмеялся.
– Знаете, – сказал он в микрофон, обращаясь к залу, но глядя на Пьеро, который стоял в тени кулис и ободряюще улыбался, – а мне ведь даже было смешно. Весь этот пафос, все эти «люблю»... Как будто можно починить разбитый самолет скотчем и обещаниями.
Он развернулся и, не дожидаясь оваций, быстро ушел за кулисы.
Там его сразу окружили клоны.
– Вару, это было... математически точно и эмоционально разрушительно, – Куромаку первым подошел к нему, поправляя очки.
– Ты её просто уничтожил, – прошептал Ромео, качая головой. – Я, конечно, за любовь, но это было чертовски стильно.
– Она сама напросилась, – отрезал Пик, кладя руку на плечо валета. – Молодец.
Вару прошел мимо них, ища глазами только одного человека. Пьеро стоял у стены, держа в руках полотенце. Его лицо было спокойным, а в глазах светилась тихая гордость.
– Ты всё сказал? – спросил Пьеро, когда Вару подошел вплотную.
– Всё, – кивнул Вару. – Последний обломок выброшен. Теперь в моем «черном ящике» только новая музыка. И... ну, ты знаешь.
– Знаю, – Пьеро мягко улыбнулся и протянул ему руку.
Фёдор, стоявший чуть поодаль, смотрел на них и понимал: Вероника была лишь призраком прошлого, а он сам — лишь тенью создателя. Настоящая жизнь Вару теперь принадлежала ему самому и этому тихому клоуну, который умел слушать не только песни, но и тишину.
– Пошли отсюда, – сказал Вару, сжимая ладонь Пьеро. – У меня от этого репортажа в горле пересохло. Хочу нормального чая и чтобы никто не орал про любовь в микрофон.
Они уходили по длинному коридору, оставляя позади шум стадиона, вспышки камер и обломки чувств, которые теперь действительно принадлежали только выпускам новостей. Вару больше не оглядывался. Его рейс продолжался, и на этот раз штурвал был в надежных руках.