Выпендрежник хренов
Статика несбывшихся надежд
Тяжелый запах озона и мускуса, казалось, въелся в сами стены студии. Вокс стоял перед Аластором, его грудь тяжело вздымалась, а по краям экрана все еще пробегали остаточные микро-разряды. Он выглядел победителем в техническом смысле, но чувствовал себя так, словно только что проиграл тендер всей своей жизни.
Валентино с тихим вздохом сполз с кровати, его движения были ленивыми и тягучими, как патока. Он не спешил одеваться, выставляя напоказ свою безупречную, худощавую фигуру, испещренную отметинами от когтей Вокса. Подняв с пола свои розовые очки, он водрузил их на переносицу и смерил Аластора взглядом, полным ядовитого сочувствия.
– Знаешь, V, – пропел Валентино, подходя к Воксу со спины и кладя две руки ему на плечи, а другие две — на талию, – наш олененок просто не умеет ценить искусство. Он как старая газета под дождем: серый, мокрый и совершенно бесполезный. Может, просто скормим его твоим дронам по частям? Это будет куда более захватывающее зрелище.
Вокс дернул плечом, сбрасывая руки любовника. Его взгляд, горящий неоновым гневом, не отрывался от Аластора.
– Заткнись, Вал. Ты сделал то, что я просил. Теперь иди.
Валентино замер, его улыбка на мгновение превратилась в тонкую линию. Обида вспыхнула в его четырех глазах, но он быстро взял себя в руки, привычно маскируя чувства за манерностью.
– О, как грубо, – он картинно приложил ладонь к груди. – Использовал и выбросил? Впрочем, это так в твоем стиле, сладкий. Зови, когда решишь, что этот кусок антиквариата окончательно тебя утомил.
Он послал воздушный поцелуй в сторону Аластора, который ответил лишь едва заметным наклоном головы, и, покачивая бедрами, вышел из комнаты. Дверь захлопнулась с тяжелым магнитным щелчком, оставив двух заклятых врагов в звенящей тишине.
Аластор расслабился в своих путах. Несмотря на жжение ангельских цепей, он выглядел так, будто сидел в ложе оперного театра, а не в плену у безумного медиа-магната.
– Ну что же, – голос Радио-демона зазвучал с отчетливым треском старой пленки, – шоу закончилось, актеры разошлись. Должен сказать, Вокс, твоя режиссура оставляет желать лучшего. Слишком много спецэффектов, слишком мало искренности. Ты всегда путал громкость с качеством.
Вокс сделал шаг вперед, сокращая расстояние до минимума. Его экран заполнился помехами, создавая эффект «белого шума», от которого у любого другого заложило бы уши.
– Ты думаешь, я это сделал ради него? – прошипел Вокс, и его голос вибрировал от сдерживаемой ярости. – Ты думаешь, мне нужно было его тело, чтобы доказать тебе что-то? Я хотел, чтобы ты увидел разницу! Между твоим жалким, пустым существованием и тем, что значит быть живым!
Аластор издал короткий, резкий смешок, похожий на звук разбитого стекла.
– «Живым»? Мой дорогой плоский друг, если «жизнь» для тебя заключается в том, чтобы выставлять свои интимные порывы на всеобщее обозрение, то я, пожалуй, предпочту остаться мертвым. В этом гораздо больше достоинства.
Вокс внезапно схватил Аластора за воротник его красного сюртука, рывком притягивая к себе. Лицо на экране исказилось, пиксели дрожали, создавая гротескную маску отчаяния.
– Достоинства? – Вокс почти кричал. – Ты прячешься за этой улыбкой, потому что боишься! Боишься признать, что ты — такой же грешник, как и все мы! Что у тебя есть потребности, желания, слабости! Я видел, как ты смотрел, Аластор. Твои зрачки расширились, когда Вал...
– О, не льсти себе, – перебил его Аластор, и его голос стал ледяным, лишенным всяких помех, что было признаком истинного гнева. – Мои зрачки расширились от отвращения. Это естественная реакция организма на нечто биологически неприятное. Как если бы я увидел кучу гниющего мусора. Твоя попытка «соблазнить» меня через посредника — это верх твоей некомпетентности. Ты даже не можешь сделать это сам, тебе нужны костыли в виде этого мотылька.
Вокс отпрянул, словно его ударили током. Его экран на мгновение погас, оставив комнату в полумраке, прежде чем перезагрузиться с тихим гулом.
– Я могу сделать это сам, – голос Вокса стал пугающе спокойным. – Я просто хотел показать тебе, что ты теряешь. Но если ты хочешь... личного подхода...
Он протянул руку и коснулся щеки Аластора. Его пальцы были холодными, металлическими, с едва ощутимой вибрацией электричества. Аластор не шелохнулся, но его улыбка стала опасно острой.
– Не советую, – прошептал Радио-демон. – Мое терпение имеет границы, а мои тени очень голодны. Ты можешь держать меня в этих цепях, но ты никогда не удержишь то, что находится внутри.
Вокс не убрал руки. Напротив, он провел большим пальцем по нижней губе Аластора, чувствуя сухость его кожи.
– Ты так уверен в своей неприступности, – прошептал Вокс. – Но даже самый мощный сигнал можно заглушить. Даже самую чистую частоту можно перекрыть помехами. Я потратил десятилетия, изучая тебя. Я знаю, что ты ненавидишь прикосновения. Я знаю, что ты ненавидишь современность. Но больше всего ты ненавидишь терять контроль.
Вокс склонился ближе, так что его экран почти касался носа Аластора. В синем свечении монитора лицо Радио-демона казалось бледной, застывшей маской.
– А сейчас, – продолжал Вокс, – контроль у меня. Я могу делать с тобой всё, что захочу. Я могу заставить тебя слушать мои передачи вечно. Я могу переписать твой код. Я могу...
– Ты можешь только мечтать, – Аластор резко дернул головой, разрывая контакт. – Ты так отчаянно жаждешь моего внимания, что готов на любые унижения. Ты притащил сюда своего любовника, ты устроил этот цирк... и всё ради чего? Чтобы увидеть, как я поморщусь? Ты жалок, Вокс. Твоя империя построена на песке, а твое сердце — на дешевых микросхемах.
Вокс выпрямился, поправляя галстук. Его экран снова стал четким, транслируя его обычное, самоуверенное лицо, но в глубине пикселей всё еще тлела обида.
– Возможно, – согласился Вокс. – Но этот «жалостный» демон держит тебя в клетке. И я не выпущу тебя, пока не получу то, что мне нужно.
– И что же это? – Аластор приподнял бровь. – Мое признание? Моя любовь? Моя душа?
Вокс подошел к окну, за которым сиял неоновыми огнями Ви-Сити. Он смотрел на свой город, на свою власть, но всё это казалось ему пресным без того единственного, что он не мог купить или подчинить.
– Я хочу, чтобы ты перестал улыбаться, – сказал Вокс, не оборачиваясь. – Я хочу увидеть твое настоящее лицо. Без этой маски, без радиопомех, без высокомерия. Я хочу знать, что скрывается за этим фасадом.
Аластор молчал несколько секунд. В комнате слышалось только тихое гудение аппаратуры.
– Тогда ты будешь разочарован, – наконец произнес он. – Потому что за этим фасадом нет ничего, что ты мог бы понять. Там только тишина, Вокс. Та самая тишина, которую ты так боишься.
Вокс резко обернулся, его экран вспыхнул ярко-красным.
– Ложь! Все чего-то хотят! Все чего-то боятся! Даже ты!
Он подбежал к стулу и схватил Аластора за плечи, тряхнув его. Ангельские цепи звякнули, рассыпая искры, которые обожгли кожу Аластора, но тот даже не охнул.
– Скажи мне! – требовал Вокс. – Что мне сделать, чтобы ты посмотрел на меня не как на мусор? Чтобы ты увидел во мне равного?
Аластор посмотрел ему прямо в глаза — или в то, что служило глазами на этом экране. В его взгляде на мгновение промелькнуло что-то похожее на жалость, но оно тут же сменилось привычным превосходством.
– Стань интересным, Вокс. Перестань быть просто отражением чужих желаний и рейтингов. Но боюсь, для тебя это невозможно. Ты — всего лишь коробка с картинками. Без зрителя тебя не существует.
Вокс замахнулся, словно хотел ударить его, но рука замерла в воздухе. Он тяжело дышал, его экран мерцал, перебирая разные выражения лица — от ярости до глубокой печали. Наконец, он опустил руку и отступил.
– Ты думаешь, что победил, – тихо сказал Вокс. – Ты думаешь, что твоя апатия — это щит. Но это тюрьма, Аластор. И ты в ней заперт гораздо надежнее, чем в этой комнате.
– Возможно, – Аластор снова закрыл глаза, давая понять, что разговор окончен. – Но в моей тюрьме, по крайней мере, приличная музыка.
Вокс постоял еще минуту, глядя на неподвижную фигуру в кресле. Затем он развернулся и быстрыми шагами направился к выходу.
– Охрана! – крикнул он, открывая дверь. – Усилить наблюдение. Никакого света, никакого звука. Пусть посидит в своей любимой тишине. Посмотрим, как долго он ее выдержит.
Дверь захлопнулась, и свет в комнате погас.
Аластор остался один. В абсолютной темноте его улыбка продолжала светиться мягким, потусторонним светом. Он чувствовал боль в запястьях, чувствовал унижение от недавнего зрелища, но внутри него была сталь, которую не мог расплавить ни один электрический разряд.
– Тишина, – прошептал он сам себе, и его голос эхом отозвался в пустой комнате. – Как мило с его стороны.
Он начал тихо напевать старую джазовую мелодию, и звук его голоса, сопровождаемый легким шипением помех, заполнил темноту, создавая его собственный мир, куда Воксу никогда не будет доступа.
Тем временем в коридоре Вокс прислонился спиной к холодной стене. Его трясло. Он вызвал Валентино, он устроил это шоу, он пытался сломать Аластора, но в итоге сломал что-то внутри себя.
– Черт бы тебя побрал, – прошептал он, закрывая лицо руками.
Валентино, который всё это время ждал за углом, медленно подошел к нему. Он не стал ничего говорить, не стал насмехаться. Он просто положил руку на плечо Вокса, предлагая то единственное утешение, которое он мог дать.
– Пойдем, V, – тихо сказал сутенер. – Оставь его. Он того не стоит.
Вокс поднял голову и посмотрел на Валентино. На мгновение ему захотелось согласиться, бросить всё, стереть Аластора из памяти. Но потом он вспомнил этот взгляд — холодный, всезнающий, непокоренный.
– Нет, Вал, – Вокс выпрямился, и его экран снова загорелся решимостью. – Он стоит всего. И я получу его. Чего бы мне это ни стоило.
Валентино вздохнул, в его глазах промелькнула тень разочарования, но он лишь кивнул. Он знал, что когда Вокс что-то вбивал себе в голову, остановить его было невозможно. Даже если это вело к их общему краху.
А в темной комнате Аластор продолжал петь, и его песня была обещанием: когда он выберется отсюда, небо над Ви-Сити окрасится в кроваво-красный, и никакие экраны не смогут скрыть тот ужас, который он принесет с собой.
Битва за эфир только начиналась, и секс, похоть или привязанность были лишь мелкими помехами на пути к настоящему хаосу.