Вторая жизнь
Пепел непрощённого палача
Холод в гостевых покоях замка Грейс был особенным. Он не пробирался сквозь толстые стены из дикого горного базальта и не сквозил из щелей дубовых оконных рам, надежно запечатанных согревающими чарами. Этот холод исходил от самой земли. Он спал в глубинах вечной мерзлоты, тек по венам северной цитадели и впитывался в камень, как въедается в старое лезвие запах чужой крови.
Восьмилетний Адриан Каслан сидел на краю широкой постели, уперев локти в колени и сцепив пальцы в замок.
Его детские ладони были сухими и непривычно горячими. Мальчик смотрел на свои руки — на тонкие пальцы, еще не знавшие тяжелых мозолей от рукояти настоящего двуручного эспадона, на безупречно чистую, бледную кожу без единого боевого шрама. Руки аристократа, ребенка, чьи тренировки с деревянным мечом под присмотром отца начались всего два года назад.
Но в глубине этих ладоней, прямо под кожей, где пульсировали крошечные синие жилки, Адриан физически ощущал странную, фантомную тяжесть. Словно его пальцы уже держали рукоять клинка из черной стали — тяжелого, хищного, омытого кровью сотен тварей из Разлома и людей, посмевших посягнуть на покой империи.
– Почему?.. – сорвался с его губ едва слышный шепот.
Образ не отпускал.
Он стоял перед глазами с того самого мига, как массивные двери банкетного зала с грохотом распахнулись, впуская ледяной сквозняк.
Маленькая девочка в холщовой ночной рубашке. Растрепанные светло-голубые пряди, подобные замерзшим речным струям. Изуродованные синяками и ожогами предплечья. И глаза.
Малиновые. Цвета густого вина и стынущей на снегу крови.
Все в зале смотрели на нее со смесью брезгливости, жалости или страха перед гневом герцога Максимиана. Но когда эта шестилетняя сломленная сирота сделала безупречный реверанс перед наследным принцем, в ее взгляде не было ничего человеческого. Там не было мольбы. Не было ярости загнанного зверька.
Там была пустыня. Бескрайняя, выжженная полярная ночь.
А когда ее взгляд на долю секунды мазнул по нему — по Адриану, сыну эрцгерцога Каслана, — мальчик почувствовал, как его сердце сжалось от внезапного, почти физического приступа удушья. Она посмотрела на него не как на благородного господина, не как на сверстника и даже не как на врага.
Она посмотрела сквозь него. Словно на том месте, где он стоял, висела лишь пустота. Бессмысленная, мертвая, не заслуживающая даже презрения пустота.
Этот взгляд вонзился в Адриана глубже любого боевого заклинания. Он ждал насмешки, детского испуга, высокомерия — чего угодно. Но не этого абсолютного, леденящего забвения.
– Адриан? – тихий голос сестры нарушил тишину спальни.
Дверь в смежную комнату приоткрылась. На пороге стояла Эмилия. Ее черные растрепанные волосы падали на плечи, а в глубоких фиолетовых глазах, точь-в-точь таких же, как у него самого, плескалась тревога. Вокруг пальцев девочки то и дело пробегали крошечные оранжевые искры — ее пламенная аура всегда выходила из-под контроля, когда она нервничала.
– Ты почему не спишь? – спросила она, переступая порог босыми ногами. – Отец сказал отдыхать. Завтра утром они казнят слуг на площади. Я слышала, как рыцари шептались в караулке. Герцог Грейс перевернул вверх дном все поместье.
– Ложись, Эмилия, – не оборачиваясь, бросил Адриан. Его голос прозвучал резче, чем следовало.
Девочка нахмурилась, подошла ближе и остановилась в двух шагах, скрестив руки на груди:
– Ты сам не свой с тех пор, как увидел ту девчонку. Эстеллу.
При звуке этого имени внутри Адриана что-то глухо оборвалось. Словно туго натянутая струна лопнула в самой глубине его естества, хлестнув по ребрам изнутри.
– Она странная, – продолжала Эмилия, передернув плечами от озноба. – Ее били, морили голодом, над ней издевались шесть лет… а она даже слезинки не проронила. Знаешь, на кого она была похожа? На тех древних рыцарей из хроник, которых вели на плаху за измену, а они улыбались палачам. От нее веет смертью, Адриан. Мне… мне было не по себе рядом с ней. Мое пламя словно затухало.
– Иди спать, Эмилия, – повторил он, на этот раз тише, но с такой тяжелой, давящей интонацией, что сестра осеклась.
Она внимательно посмотрела на брата-близнеца. Их связь была почти мистической; они с рождения делили дыхание и мысли. Но сейчас Эмилия видела: Адриан был отгорожен от нее невидимой стеной, черной и холодной, как гранитные скалы Севера.
– Ладно, – вздохнула она, отступая к двери. – Но если тебе приснится кошмар, не вздумай будить отца. Он и так зол из-за скандала на банкете.
Дверь тихо щелкнула, закрываясь.
Адриан остался один.
Он медленно опустился на постель, натянул тяжелое шерстяное одеяло до подбородка и уставился в темный потолок, где плясали тусклые отблески углей из камина. Тело восьмилетнего ребенка требовало сна. Мышцы ныли от долгой дороги через снежные перевалы, глаза слипались.
«Это просто шок, – внушал себе мальчик, закрывая глаза. – Просто неожиданность. Дочь великого рода оказалась жертвой собственных слуг. Любой на моем месте был бы потрясен. Завтра все пройдет».
Сон навалился внезапно. Тяжелый, душный, пахнущий не хвоей и снегом, а гарью, сырым осенним туманом и разлагающимся металлом.
***
Мир вокруг не имел красок. Только бесконечный, свинцовый градиент серого.
Адриан стоял на возвышении.
Ветер рвал полы его черного форменного плаща, расшитого серебряными драконами дома Каслан. Плащ был тяжелым, подбитым плотным шелком — плащом командующего имперской гвардией.
Он опустил взгляд. Его руки… Это были не руки восьмилетнего мальчика.
Широкие, узловатые ладони взрослого мужчины. Пальцы с мозолями от эфеса меча, шрам от когтя мантикоры, пересекающий основание большого пальца, тяжелый перстень с фиолетовым аметистом на указательном. На запястьях — пластины из темной зачарованной стали.
Ему было двадцать. Он чувствовал это каждой клеткой тела. Чувствовал абсолютную, несокрушимую мощь мастера меча, чья аура была способна разрезать воздух на сотни метров вокруг.
Но почему воздух был таким горьким?
Адриан поднял голову.
Центральная площадь столицы. Эспланада перед собором Пресветлой Девы.
Тысячи людей. Огромная, колышущаяся толпа имперских горожан, ревущая в едином исступленном порыве. Их крики сливались в чудовищный, оглушающий гул, похожий на рев морского прибоя в шторм:
– Смерть ведьме!
– Разорвать ее!
– Отомстить за маленькую принцессу!
– Чудовище! Она убила дитя императора! На плаху ее!
Слева от Адриана, на крытой трибуне для высшей знати, стояли люди.
Семнадцатилетняя Алейда Скарлет. Ее алые волосы были уложены в сложную высокую прическу, ядовито-голубые глаза торжествующе сверкали, а губы, тронутые яркой помадой, искривлялись в хищной полуулыбке. Она прятала нижнюю часть лица за веером из павлиньих перьев, но Адриан видел: ее плечи подрагивали от с трудом сдерживаемого ликования.
Рядом с ней, опустив голову, стояла Иллиана. Шестнадцатилетняя Святая. Воплощение чистоты империи. Пшеничные локоны падали на белоснежные одежды Ордена, серебряные веки были благочестиво опущены, скрывая глаза. По ее щеке медленно катилась одинокая, кристально чистая слеза.
– Да простит Создатель ее заблудшую душу, – шептал нежный, дрожащий голос Иллианы, разносимый магией над площадью. – Бедная леди Эстелла… Тьма в ее сердце была слишком глубока. Даже я… даже свет Пресветлой Девы не смог исцелить яд черного вереска, которым она напоила невинную принцессу Анджелину… Молитесь за ее очищение, люди империи!
Толпа взревела с новой силой, захлебываясь в экстазе праведной ненависти к убийце годовалой принцессы.
Но Адриан во сне… Адриан смотрел не на них.
Он смотрел вниз. Туда, где посреди деревянного помоста стояла деревянная колода и сверкало широкое, треугольное лезвие гильотины.
Там стояла она.
Восемнадцать лет.
Она была тонкой, как сухой стебель полыни. Белое платье узницы висело на ней мешком, подол был изодран и перепачкан нечистотами столичных казематов. Длинные светло-голубые волосы, некогда струившиеся чистейшим шелком, спутались и потемнели от запекшейся крови. На ее шее висели тяжелые антимагические кандалы, блокирующие потоки льда, разрывающие ее каналы изнутри каждый раз, когда она делала вздох.
Эстелла.
Его Эстелла.
*«Нет…»* – закричало что-то внутри спящего Адриана. Крошечное детское сознание забилось в агонии внутри взрослого тела. – *«Нет, остановись! Что ты делаешь?!»*
Но взрослый Адриан не слышал. Он стоял на помосте — несокрушимый, холодный, воплощение закона империи.
В его памяти вспыхивали осколки прошедших лет.
Вот ей четырнадцать. Она впервые пришла на императорский турнир. Ее малиновые глаза встретились с его глазами, когда он протянул ей платок, чтобы стереть пыль со щеки после магической дуэли. Она покраснела. Боги, как она тогда покраснела… Ее щеки окрасились нежным, лепестковым румянцем, а тонкие пальцы дрожали, когда она коснулась шелка.
Вот ей шестнадцать. Зимний бал в честь совершеннолетия кронпринца Гелиоса. Она танцевала с ним — единственный танец за весь вечер. Ее рука в белой перчатке лежала на его плече, легкая, невесомая, а от ее волос пахло первыми подснежниками и морозной мятой.
– Лорд Адриан, – шептала она тогда, опуская длинные ресницы, – почему вы никогда не улыбаетесь, когда смотрите на меня?
– Потому что клинок не должен улыбаться цветку, леди Эстелла, – ответил он тогда. Ответил холодно, надменно, с той аристократической чопорностью, за которой всю жизнь прятал свое бешено колотящееся сердце. – Мой долг — защищать империю, а не развлекать благородных дам.
Она сжалась. Словно он ударил ее. Но не ушла, лишь крепче сжала его пальцы, наивно веря, что за его ледяной броней есть спасение от одиночества, в котором ее держала собственная семья.
Он любил ее.
Адриан осознал это во сне с такой сокрушительной, раздирающей душу ясностью, что воздух в легких превратился в раскаленный свинец. Он любил ее каждое мгновение своей проклятой жизни. Любил ее тихий голос, ее яростное упорство, с которым она изучала магию, пытаясь заслужить хоть каплю тепла от отца и братьев. Любил ту невыносимую печаль в ее малиновых глазах, которую так отчаянно и глупо мечтал однажды стереть.
Так почему же?..
Почему он стоял здесь, в плаще командующего?
*«Улики были неопровержимы»*, – шептал его собственный холодный, взрослый разум из прошлого. – *«Флакон с ядом черного вереска нашли в ее покоях. Ее ледяная магия была вплетена в структуру заклятия, остановившего сердце принцессы Анджелины. Отец отрекся от нее. Братья свидетельствовали против нее. Святая Иллиана плакала, подтверждая ее вину. Империя требовала крови. Закон требовал справедливости».*
Ложь. Тьма. Грязная, отвратительная политическая паутина, которую сплели Скарлеты и фальшивая святая, чтобы уничтожить род Грейс и возвысить себя. Но тогда… тогда он был ослеплен долгом. Он верил, что служит правде. Он заглушил крик своего сердца, выжег внутри себя все живое, убедив себя, что правосудие выше личных чувств.
Палач в черном капюшоне толкнул девушку на колени.
Эстелла упала на грязные доски. Ее подбородок лег на шершавое полукруглое углубление плахи.
Она не сопротивлялась. Не молила о пощаде.
Но перед тем, как лезвие взмыло ввысь, она подняла голову.
Ее малиновые глаза нашли его. Среди тысяч разъяренных лиц, среди криков толпы, среди золота знати — она смотрела только на него.
И в этих глазах не было ненависти. Не было упрека.
Там была та самая пустота. То самое мертвое, ледяное признание: *«Ты был моим последним лучом света, Адриан. И ты стал моим палачом».*
– Лорд-командующий, – раздался глухой голос судебного магистрата. – Приговор утвержден Советом. Ждем вашего приказа.
Взрослый Адриан сделал шаг вперед. Его рука легла на эфес фамильного меча. Лицо было высечено из мертвого гранита. Ни один мускул не дрогнул.
Он открыл рот.
*«НЕТ! ЗАМОЛЧИ! НЕ СМЕЙ!»* – орал детский голос внутри него, ломая кости, сдирая ногти о внутренности собственного разума. – *«ЭСТЕЛЛА! ЭСТИ!»*
Но губы командующего разомкнулись. Безжалостный, ровный, металлический звук разрезал гул площади:
– Казнить государственную изменницу.
Взревела толпа.
Палач дернул рычаг.
Тяжелая сталь со свистом рухнула вниз.
Глухой, мокрый стук.
Брызги горячей алой крови взметнулись в серый воздух, окропив начищенные сапоги командующего.
Светло-голубые волосы разметались по доскам, пропитываясь багрянцем.
– А-А-А-А-А-А-А!
***
Крик вырвался из детской груди, разрывая тишину ночной спальни.
Адриан сорвался с постели, покатился по ковру, судорожно хватая ртом воздух.
Его легкие горели, словно в них плеснули расплавленного масла. Желудок скрутило спазмом; мальчика вырвало желчью прямо на пол. Он задыхался, пальцы судорожно скребли ворс ковра, пытаясь уцепиться за реальность, которая стремительно рассыпалась на куски.
– Воздух… воздух… – хрипел он, царапая собственное горло.
Ему казалось, что лезвие гильотины разрубило не ее — оно разрубило его собственную плоть, выпустив наружу потоки гнилой, черной крови.
И тут на него обрушилась вторая волна.
Это был не просто сон.
Это были не фантазии испуганного ребенка.
Память. Двенадцать лет будущей жизни хлынули в сознание восьмилетнего мальчика с силой прорванной плотины.
Он вспомнил все.
Вспомнил, как после казни вернулся в свое поместье и трое суток сидел в темноте, не выпуская из рук ее белый платок, запачканный высохшей кровью.
Вспомнил, как через два года после ее смерти правда наконец всплыла наружу. Как умирающий архимаг перед казнью сознался, что яд черного вереска создала Алейда Скарлет. Как тайные хроники храма явили миру истинную природу Иллианы — паразита, пожирающего души, фальшивки, чья тьма задушила принцессу Анджелину, чтобы стравить императора с герцогом Грейс.
Он вспомнил то безумие, которое охватило его тогда.
Вспомнил, как ворвался в поместье Скарлетов с обнаженным мечом. Как кричала Алейда, когда он сдирал с нее спесь вместе с жизнью. Как шипела и извивалась теневая тварь внутри Иллианы, прежде чем он разрубил алтарь вместе со «святой» на куски.
Он отомстил. Он утопил столицу в крови заговорщиков. Он перебил всех, кто был причастен к ее гибели.
Но это не вернуло ее.
Он умер на ступенях собора, пронзенный сотнями стрел имперской стражи, сжимая в окоченевшей руке прядь светло-голубых волос. Умер с ее именем на запекшихся губах, проклиная богов, империю, долг и самого себя. Больше всего на свете — самого себя.
– Я… – Адриан поднял дрожащие, маленькие руки к лицу.
Слезы текли по его щекам непрерывным потоком. Он не плакал с четырех лет, когда отец впервые вложил ему в руки деревянный меч и сказал, что наследник Каслан не знает слабости. Но сейчас он рыдал, как раненый зверь, уткнувшись лбом в холодный пол.
– Я убил ее, – шептал он, задыхаясь от невыносимого, адского груза вины. – Это был я. Мой голос. Мой приказ.
Каждое слово, сказанное им на том эшафоте, теперь эхом отдавалось в черепе, выжигая душу дотла:
*«Казнить государственную изменницу».*
– Нет… нет, Создатель… почему?.. Почему я здесь?!
Адриан замер. Его рыдания оборвались так же внезапно, как начались.
Он медленно поднял голову.
Взгляд упал на отражение в ростовом зеркале у шкафа.
В серебристом стекле отражался маленький мальчик. Восемь лет. Черные растрепанные волосы, мокрое от слез и пота бледное лицо, худые плечи, судорожно вздымающиеся под тканью ночной рубашки.
Это замок Грейс.
Север.
Шесть лет со дня смерти герцогини Элеонор.
Эстелле… Эстелле сейчас шесть лет.
Она жива.
Мысль ударила в сознание ярче молнии. Она не гниет в безымянной могиле за стенами столицы. Ее шея цела. Ее сердце бьется.
Но следом за этой мыслью пришло другое осознание — темное, ледяное, заставившее кровь в жилах застыть окончательно.
Банкетный зал. Несколько часов назад.
То, как она держалась.
Реверанс, которому обучали только взрослых дам высшего света. Тон, лишенный детской интонации. Абсолютное, потустороннее спокойствие перед лицом разъяренного отца. И то, как она посмотрела на него.
Этот взгляд.
Она не просто пережила шесть лет ада в западном крыле.
– Она… помнит, – сорвалось с побелевших губ Адриана.
Мир вокруг него покачнулся.
Она помнила плаху. Она помнила рев толпы. Она помнила свист падающей стали.
И она помнила его. Человека, которому когда-то доверяла свои детские секреты. Мужчину, на чье плечо клала руку во время вальса. Человека, который стоял на помосте и ровным, спокойным голосом произнес: *«Казнить».*
Вот почему в ее малиновых глазах была эта мертвая, бесконечная пустота.
Для нее он не был восьмилетним сыном эрцгерцога. Для нее он был ее палачом. Монстром, который отнял у нее жизнь.
– О боги… – Адриан вцепился пальцами в свои черные волосы, с силой потянув за пряди, желая причинить себе боль, заглушить тот ад, что разверзся в его груди. – Что я наделал… Что я наделал в той жизни?..
Дверь в спальню с грохотом распахнулась.
– Адриан!
В комнату влетел высокий широкоплечий мужчина с черными волосами и фиолетовыми глазами. Эрцгерцог Каслан. На нем был простой домашний камзол, а в руке сверкала обнаженная шпага.
За спиной отца испуганно жалась Эмилия. Вокруг девочки клубилось яростное оранжевое пламя — реакция на всплеск колоссальной, неконтролируемой энергии, заполнившей покои.
– Что здесь происходит?! – рявкнул эрцгерцог, оглядывая комнату. – Вражеские маги? Атака аурой?!
Он замер, увидев сына на полу.
Вокруг восьмилетнего Адриана клубилась плотная, осязаемая стальная дымка. Воздух звенел, вибрируя от чистого, концентрированного намерения меча — силы, которой не мог обладать ребенок его возраста. Оконные стекла покрылись мелкой сеткой трещин от давления его ауры, ковер вокруг мальчика обуглился от колоссального напряжения пространства.
Это была аура мастера меча. Абсолютная, беспощадная, смертоносная.
– Адриан?.. – эрцгерцог опустил шпагу, в его глазах появилось выражение глубокого, почти суеверного шока. – Твоя сила… Как ты?..
Мальчик медленно поднял голову.
Его фиолетовые глаза больше не принадлежали восьмилетнему ребенку. В них горел темный, пугающий огонь прожитой трагедии, омытой кровью и раскаянием. Это был взгляд ветерана сотен сражений, человека, потерявшего душу и вернувшегося из преисподней.
Эмилия отшатнулась за спину отца, ее пламя испуганно втянулось обратно в поры кожи.
– Адриан… ты пугаешь меня… – прошептала девочка, сжимая подол отцовского камзола.
Адриан судорожно вздохнул.
Он заставил себя закрыть глаза. Вдох. Выдох.
Медитативная техника дома Каслан, которую он освоил в пятнадцать лет, подчинилась мгновенно. Стальная дымка втянулась внутрь его тела, давление исчезло, звон в воздухе прекратился. Стекла жалобно скрипнули, но выдержали.
Когда он снова открыл глаза, они были чистыми. Холодными. Пустыми.
– Дурной сон, отец, – тихо произнес мальчик. Его голос звучал хрипло, но удивительно ровно. – Просто… очень дурной сон.
Эрцгерцог нахмурился, не веря ни единому слову. Он сделал шаг вперед, подошел к сыну и опустился на корточки, положив тяжелую ладонь ему на плечо:
– Ни один кошмар не способен пробудить ауру клинка такой чистоты, сын. Твои энергетические каналы… они раскрыты так, словно ты тренировался без сна десять лет. Что с тобой произошло?
Адриан посмотрел на отца. В прошлой жизни отец погиб за три года до казни Эстеллы, защищая северную границу от прорыва демонических тварей. Он оставил шестнадцатилетнего юношу один на один с имперской грязью, политикой и долгом.
– Я просто вспомнил, кто я такой, – ответил Адриан.
Мужчина пристально вглядывался в черты лица сына, пытаясь разгадать невозможную загадку, но затем лишь тяжело выдохнул:
– Мы поговорим об этом утром. Завтра нам предстоит тяжелый день. Казнь предателей Грейс, затем переговоры с герцогом Максимианом. Ты весь дрожишь. Эмилия, принеси брату воды.
Девочка поспешно кивнула и выбежала в коридор.
Отец помог Адриану подняться и сесть на постель. Оглядев испорченный пол и треснувшие окна, эрцгерцог покачал головой, но расспрашивать больше не стал. Он вышел, оставив дверь приоткрытой.
Адриан остался сидеть один в полумраке.
Он не стал пить воду, которую принесла заплаканная Эмилия. Он дождался, пока сестра уснет, а замок окончательно погрузится в мертвую ночную тишину.
Босые ноги ступили на холодный паркет.
Адриан бесшумно подошел к треснувшему окну.
Далеко внизу, в темном дворе замка, уже горели факелы. Рыцари ледяной ауры сколачивали помост для утренней казни. Доносился глухой стук топоров по дереву. Звук, от которого внутренности мальчика снова скрутило судорогой.
Его взгляд скользнул выше — по массивным каменным стенам замка, к восточному крылу.
Там, на третьем ярусе, в одном-единственном высоком арочном окне горел теплый, мягкий свет магической ламы.
Покои Эстеллы.
Она не спала. Он знал это наверняка. Человек, переживший эшафот, не может спать спокойно в первую ночь своего возвращения.
Адриан прижался лбом к холодному стеклу. По стеклу побежала тонкая струйка инея от его дыхания.
*«Ты ненавидишь меня»,* – подумал он, и эта мысль резала сердце острее любого клинка. – *«И ты имеешь на это полное право. Я был слеп. Я был чудовищем, прикрывавшимся долгом. Я позволил им разорвать тебя на куски, а потом сам отдал приказ палачу».*
Он вспомнил Иллиану. Ее фальшивые пшеничные кудри, ее опущенные серебряные веки, за которыми пряталась гнилая тьма. Вспомнил самодовольную ухмылку Алейды Скарлет. Вспомнил трусость ее собственной семьи — Максимиана, отвернувшегося от дочери, Вениама и Роберта, предавших свою кровь ради гордыни.
Они все заплатят.
В этой жизни никто из них не прикоснется к ней.
Но он… Что делать ему?
Адриан опустил взгляд на свои маленькие ладони.
Он не имел права просить о прощении. Он не имел права подойти к ней, упасть на колени и сказать: «Эсти, я все вспомнил, я любил тебя, прости меня». Это было бы верхом эгоизма. Это было бы издевательством над ее болью. Для нее он навсегда останется палачом. Мужчиной, оборвавшим ее жизнь на холодном помосте под улюлюканье толпы.
– Мне не нужно твое прощение, – прошептал Адриан в темное стекло. Его голос звучал хрипло, но в нем крепла гранитная, несокрушимая сталь. – Мне не нужна твоя любовь. Я не достоин даже твоего взгляда.
Он сжал кулаки. Внутри его детского тела вскипела аура мастера меча — дикая, темная, готовая крушить скалы.
– Но в этой жизни… я стану твоим щитом, о котором ты никогда не узнаешь. Я уничтожу всех, кто посмеет взглянуть на тебя с угрозой. Я вырву гнилое сердце этой псевдосвятой твари до того, как она сплетет свои сети. Я срублю голову Алейде Скарлет собственными руками. И если твоя семья посмеет снова отвернуться от тебя… я сожгу этот замок до основания.
Он смотрел на далекий огонек в окне восточного крыла.
Свет лампы дрогнул. Ему показалось — или на долю секунды в проеме окна мелькнул тонкий силуэт с распущенными светло-голубыми волосами?
Адриан медленно, соблюдая строжайший рыцарский этикет, опустился на одно колено прямо на холодный пол своей спальни.
Он прижал сжатый кулак к левой стороне груди — туда, где бешено колотилось его маленькое, израненное, полное греха сердце.
– Живи, Эстелла, – беззвучно прошептали его губы в пустоту ночи. – Живи, сияй, будь свободной. А я… я останусь в твоей тени. Твоим самым верным псом. Твоим невидимым палачом. И когда придет время… если ты захочешь вонзить клинок мне в грудь за то, что я совершил… я приму этот удар с улыбкой.
За окном бушевала северная метель, заметая следы прошлого.
Но на восточной башне продолжал гореть одинокий огонь. Огонь девочки, разорвавшей цепи смерти.
И в темноте напротив стоял мальчик, чья душа сгорела в пламени раскаяния, чтобы переродиться в смертоносный клинок, направленный на защиту того цветка, который он сам однажды срезал под корень.