Востряная принцесса в лапах Дикого.
Тяжесть сожженных клятв
Каменные своды древней сторожевой башни гудели от свирепого натиска ледяной бури. Снаружи бушевала настоящая горная пурга: снежная крупа с сухим шорохом хлестала в узкие бойницы, ветер завывал голодным волком, с корнем выворачивая столетние сосны на краю пропасти. Но здесь, за глухими дубовыми засовами, мир сузился до крошечного островка сумрака, очерченного тусклым, робким светом догорающего очага.
Пепел от сожженного королевского приказа уже остыл на полу, смешавшись с вековой гранитной пылью. Но невидимый дым этого предательства всё еще висел в воздухе — тяжелый, удушливый, бесповоротный.
Стужа вползала в башню через невидимые щели в кладке, заставляя воздух звенеть от холода.
Костас сгреб сухой вереск и охапку папоротника, которые кто-то оставил у стены до них, бросил поверх свой тяжелый армейский плащ из плотного сукна на овечьей шерсти и повернулся к девушке.
Алейна стояла у каменного выступа, обхватив себя руками за плечи. Мороз уже сковывал ее движения, пальцы онемели, а сквозь мокрую ткань солдатской рубахи пробирала непрерывная, мучительная дрожь. Ее шоколадные волосы, собранные в высокий небрежный хвост, слегка колыхались от сквозняка, а чистое, отмытое от золы лицо в полутьме казалось почти прозрачным, фарфоровым.
– Иди сюда, – негромко произнес Демас. В его голосе не было привычного приказного рыка, лишь глухая, свинцовая усталость. – Очаг тепла не даст, дымить нельзя — дозорные Вариса могут заметить искры сквозь щели перекрытий. Замерзнешь до рассвета.
Алейна замялась лишь на секунду. Гордость, которая еще час назад заставляла ее сыпать ядовитыми речами, притихла перед лицом неотвратимой стихии. Она сделала шаг вперед, слегка припадая на забинтованную ногу, и опустилась на жесткую подстилку.
Костас сел рядом, привалившись широкой спиной к монолитной каменной стене, и одним уверенным, властным движением притянул ее к себе, накрывая их обоих вторым краем овчинного плаща.
Тепло обрушилось на нее сразу — густое, тяжелое, пахнущее костром, оружейной сталью и терпким мужским потом.
– Положи голову, – тихо скомандовал грек, прижимая ее к своему правому боку. – Не сиди столбом.
Алейна медленно, боясь разрушить эту странную, зыбкую тишину, опустила голову на его широкую, твердую как гранит грудь. Ее щека легла прямо на плотное армейское сукно, под которым скрывалось ровное, размеренное биение могучего сердца. Тук. Тук. Тук. В этом ритме не было суеты. Так билось сердце зверя, уверенного в каждом своем клыке.
Она не должна была доверять ему.
Каждая капля крови ее предков, каждая песня, которую пели ей у колыбели в ханском дворце, кричали об опасности. Этот мужчина был рожден на вражеской земле. Он носил мундир королевства, веками проливавшего кровь ее народа. Он был тем самым Диким — безжалостным псом войны, которого боялись генералы и славили короли. Ему было велено найти ее. Схватить, заковать в кандалы и бросить к ногам штабных офицеров, как разменную монету, как трофей.
Но она не могла не верить ему.
Перед глазами Алейны всё еще стояло то, как сухой пергамент корчился в огне его пальцев. Она помнила его темно-синие, почти черные глаза — бездонные омуты, выжженные войной, смертью и железным долгом. В них царил вечный мрак, но прямо перед ней, в самую последнюю секунду, в этой темноте вспыхнула надрывная, какая-то сокрушительно искренняя правда. Он сжег свой мир ради нее. Сжег всё, чем жил двадцать семь лет, не потребовав взамен ни покорности, ни мольбы.
– Почему ты это сделал?.. – прошептала Алейна в темноту, не поднимая головы. Ее дыхание согревало ткань его кителя.
Костас долго молчал. Его массивная рука в черной кожаной перчатке лежала на ее талии, удерживая девушку так надежно, словно она была единственной живой душой во всем замерзающем мире.
– Потому что некоторые приказы отдают трусы, – наконец глухо отозвался он. Голос его вибрировал в грудной клетке, отдаваясь в виске Алейны тяжелой дрожью. – А я никогда не воевал с детьми.
– Я не ребенок, – слабо возразила она, нахмурив аккуратные брови, но в ее голосе не было прежней колкости.
– Ты принцесса, – отозвался он с едва уловимой, горькой насмешкой. – Тебя учили танцевать, улыбаться визирям и носить рубины. Ты понятия не имеешь, каков этот мир на самом деле, Алейна. Твой хан спрятал тебя за золотыми решетками, думая, что спасет от грязи. Но грязь нашла тебя сама.
– И теперь ты испачкался в ней вместе со мной?
– Я в ней родился, – отрезал Костас. – Мне не привыкать.
Он чуть шевельнулся, устраиваясь удобнее, и его хватка на ее поясе стала мягче, но не ослабла. Тепло медленно разливалось по затекшим членам девушки. Пурга за стенами башни выла всё сильнее, но этот вой больше не казался страшным. В кольце этих стальных, покрытых шрамами рук Алейна чувствовала себя так, будто ее защищала самая неприступная цитадель Востока.
Усталость, копившаяся последние двое суток — с того самого момента, как стрелы наемников пробили стекло ее кареты, — навалилась на нее неподъемной плитой. Веки отяжелели. Пухлые губы чуть приоткрылись, дыхание выровнялось.
Она закрыла глаза, уткнувшись носом в изгиб его мощной шеи, и последнее, что промелькнуло в ее угасающем сознании перед тем, как провалиться в глубокий, безмятежный сон, — это осознание того, что враг стал ее единственным пристанищем.
Алейна уснула.
Костас Демас не сомкнул глаз.
Он сидел абсолютно неподвижно, боясь потревожить спящую девушку малейшим шорохом. Его темно-синий взгляд был прикован к обугленным останкам приказа на каменном полу.
Он прекрасно, до леденящей ясности понимал цену того, что совершил.
Завтра к полудню полковник Варис поймет, что лучший командир авангарда не просто задерживается в горах. Соколы принесут весть о том, что следы принцессы и Дикого ведут через перевал — прочь от союзных позиций, прочь от фронта. В ставке объявят тревогу. Имя Костаса Демаса будет вычеркнуто из списков героев Греции и вписано в списки изменников первой степени. За его голову назначат награду, равную казне целого округа. За ним пошлют егерей — его собственных солдат, тех парней, которых он лично учил выживать и убивать в этих ущельях.
Двадцать семь лет жизни. Безупречная воинская слава, почет самого короля, право входить в тронный зал с оружием на поясе — всё превратилось в горстку серого пепла.
Ради чего?
Костас медленно опустил взгляд на женщину, спавшую на его груди.
В сумраке башни, освещенной лишь бледным сиянием снега из бойниц, ее лицо казалось почти нереальным, словно сошедшим с древних персидских миниатюр. Нежные, ангельские черты, чуть вздернутый нос, длинные и густые ресницы, отбрасывавшие мягкие тени на бархатные щеки. Ее пухлые губы, еще недавно изливавшие на него яд и гордые проклятия, сейчас были расслаблены и беззащитны.
Она была крошечной. Ее миниатюрное тело буквально тонуло в его объятиях, ее тонкая талия казалась такой хрупкой, что ее можно было переломить двумя пальцами. В ней не было ничего от солдата. Ничего от той жестокой, кровавой бойни, в которой Костас варился с пятнадцати лет.
И эта хрупкая восточная птица спала на нем с такой абсолютной, слепой верой, с какой ребенок засыпает на руках у отца.
Внезапно в его воображении вспыхнула картина: штабная палатка Вариса.
Костас представил, как вводит ее туда в кандалах. Как грубые руки армянских наемников срывают с нее одежду, выискивая скрытые клинки. Как полковник с масляной, торжествующей улыбкой хватает ее за подбородок, разглядывая «добычу». Как ее швыряют в сырой каземат на потеху пьяной страже перед тем, как отправить в столицу на показательный суд.
Мысль обожгла сознание раскаленным железом.
Внутри Костаса что-то сорвалось с цепи. Древнее, темное, звериное начало, за которое его прозвали Диким, подняло голову и глухо зарычало в самых глубинах его естества.
Его челюсти сжались так, что зубы скрипнули, а дыхание перехватило. В висках застучала тяжелая, яростная кровь.
Нет.
Ни за что на свете.
Одна только мысль о том, что чужие, грязные пальцы посмеют коснуться ее кожи, вызывала в нем слепую, сокрушительную волну бешенства. Мысль о том, что эти темные, гордые глаза могут потухнуть, что этот звонкий, дерзкий голос может смолкнуть навсегда, заставила его ребра сжаться от настоящей, физической боли. Это было не просто чувство долга воина. Это было нечто иное — собственническое, дикое, первобытное пламя, пожиравшее все остатки армейской выдержки.
Она была его добычей. Его тайной. Его грехом.
И он скорее сровняет эти проклятые горы с землей, чем позволит кому-то отнять ее.
Сам не замечая того, Костас сильнее прижал Алейну к себе. Его тяжелая рука в перчатке уверенно легла на ее спину, сминая грубое полотно безрукавки, притягивая ее совершенное тело вплотную, вжимая в свои стальные мышцы, словно пытаясь спрятать от всего мира внутри собственной грудной клетки.
Алейна сквозь сон издала тихий, жалобный вздох, потревоженная этим внезапным движением, и инстинктивно прильнула к нему еще ближе. Ее маленькая ладошка, освобожденная от холода, скользнула вверх и бессознательно уцепилась за воротник его расстегнутого кителя, зарывшись пальцами в ткань прямо возле его горла.
Демас замер.
Ее чистое, теплое дыхание коснулось его шеи, обжигая огрубевшую кожу.
Медленно, преодолевая странное, незнакомое оцепенение, Костас стащил зубами вторую перчатку и бросил ее на камни. Обнаженной, мозолистой ладонью он осторожно коснулся ее головы. Пальцы, привыкшие сжимать рукоять меча и дробить кости врагов, неловко и бережно скользнули сквозь густые, шелковистые пряди ее шоколадных волос.
Они пахли удивительно: горной талой водой, легким дымом и тонким, сладковатым ароматом далеких восточных садов, который не смогла вытравить даже солдатская грязь.
Костас опустил голову ниже. Его лицо, жесткое, пересеченное белым шрамом, зарылось в эту темную волну волос у самого ее виска. Он глубоко втянул воздух, закрывая глаза.
В груди полыхало.
Это было безумие. Полное, самоубийственное безумие. Он уничтожил свою честь, предал присягу, объявил войну собственным братьям по оружию — и ради кого? Ради дочери врага, которая еще утром желала ему смерти.
– Черт бы тебя побрал, принцесса... – едва слышно, одним лишь дыханием выдохнул он в шелк ее локонов.
Алейна не ответила. Она лишь чуть слышно посапывала, согретая его жаром, укрытая от бури его непоколебимым телом.
Костас поднял взгляд к темному своду башни. За узкими бойницами бесновалась ледяная метель, заметая следы, отрезая их от прошлого, превращая перевал в непроходимую белую стену. Впереди была неизвестность, охота наемников, ярость двух преданных империй и верная смерть за каждым поворотом скалы.
Но глядя во мрак, Дикий впервые за долгие годы почувствовал, как в его зачерствевшей душе воцарился абсолютный, хищный покой.
Решение было принято. Мосты сожжены.
Он крепче сжал руки вокруг спящей девушки, укрывая ее от ночного холода своим телом, и остался бодрствовать до самого рассвета — бессменный, свирепый страж на краю бездны, готовый разорвать любого, кто посмеет подойти к его огню.