Восточная крассавица.Не отпускай мою руку.
Хищники в полумраке
Чугунные щипцы с оглушительным лязгом выскользнули из тонких пальцев Алейны и с грохотом ударились о железную подставку. Черная угольная пыль взметнулась в воздух, осев на подоле ее светлой льняной рубахи и испачкав нежные, гладкие пальцы, привыкшие перебирать драгоценный жемчуг, а не копошиться в золе.
– Проклятье! – вскрикнула принцесса, отдергивая руку и сердито тряся запястьем. – Да чтоб этот огонь сгорел в преисподней вместе со всем твоим лагерем!
Костас, стоявший перед мутным походным зеркалом и застегивавший серебряные пряжки широкой портупеи, даже не повернул головы. Лишь его широкие плечи едва заметно напряглись, а в отражении мелькнул холодный прищур сапфировых глаз.
– Твои проклятия не согреют этот шатер, дитя, – ровно, без единой эмоции отозвался он. – Подними щипцы и сдвинь угли к центру. Если к моему уходу очаг не разгорится, будешь сидеть на ветру до вечера.
– Я тебе не кочегар! – Алейна вскинула голову, сверкая темными глазами из-под растрепанных шоколадных локонов. Платок, повязанный им утром, давно сполз на плечи, открывая ее породистую тонкую шею и пылающие румянцем щеки. – Ты держишь меня взаперти, заставляешь надевать это собачье тряпье, а теперь требуешь, чтобы я прислуживала тебе, словно бессловесная рабыня?! Да в моем дворце за одну мою улыбку визири выстраивались в очередь, чтобы поднести чашу с водой!
Костас медленно развернулся к ней лицом. Его массивная фигура в темном суконном мундире, украшенном золотым шитьем и тяжелыми эполетами, заполнила собой почти все пространство между столом и выходом. Острые черты лица казались высеченными из серого камня, светлые волосы были строго зачесаны назад, а от тяжелого, гипнотического взгляда по спине Алейны, вопреки ее вспыхнувшей ярости, пробежал предательский холодок.
– Твой дворец остался за сотни верст к востоку, Алейна, – произнес он, делая к ней два неслышных, чеканных шага. Его сапоги ступали по деревянному настилу без малейшего скрипа. – А здесь – фронт. Здесь люди выживают, а не улыбаются визирям. Если ты не научишься разжигать огонь, ты замерзнешь насмерть в первую же метель. И никто во всем лагере не станет оплакивать ханскую дочь, погибшую от собственной спеси.
– Лучше замерзнуть, чем подчиняться твоим приказам! – дерзко бросила она, гордо вздернув аккуратный носик. Маленькая, тоненькая, достававшая ему едва ли до груди, она выглядела смешно и трогательно в своей слепой ярости, но в глубине ее глаз горело пламя, которое не под силу было затушить никакому страху. – Ты просто жестокий, бессердечный дикарь. Нацепил чужие ордена и возомнил себя богом!
Уголок твердых губ Демаса едва заметно дрогнул в едва уловимой, опасной полуулыбке. Он подошел вплотную. Его высокая тень накрыла девушку целиком, отрезая тусклый свет лампы. Алейна инстинктивно отшатнулась, но уперлась спиной в опорный деревянный столб.
Костас наклонился, опершись одной рукой о столб прямо над ее плечом. От него веяло чистым морозным воздухом, дорогой кожей и терпким табаком.
– Еще одно дерзкое слово, – негромко, почти интимно прошептал он, обдавая ее щеку горячим дыханием, – и я найду другое применение твоему красивому, но слишком говорливому рту. И поверь, принцесса, это занятие понравится тебе куда меньше, чем колдовство над углями.
Алейна вспыхнула до самых корней волос. Волна жара прокатилась по телу, заставив ее сердце совершить бешеный кульбит. Его лицо было так близко, что она могла разглядеть крошечные темные крапинки в глубине его синих, словно океанская бездна, глаз и след давнего тонкого шрама у левого виска.
– Ты… ты не посмеешь, – выдохнула она, но голос предательски дрогнул, потеряв былую уверенность.
– Проверим? – его бровь насмешливо взметнулась.
Он не коснулся ее, но само его присутствие действовало ошеломляюще, подавляя всякую волю к сопротивлению. Костас выдержал паузу, наслаждаясь ее смущением и растерянностью, затем легко оттолкнулся от столба и подобрал с кровати длинную шерстяную шинель. Накинув ее на могучие плечи, он натянул кожаные перчатки.
– Генерал Теодорос собирает чрезвычайный совет командующих, – заговорил он уже совершенно иным, деловым и сухим тоном главнокомандующего. – Меня не будет около двух часов.
Демас подошел к выходу и взялся за плотный край брезентового полога, но перед тем как выйти, обернулся. Его лицо вновь стало непроницаемой бронзовой маской.
– Сиди тихо. Из шатра не высовывать даже носа. Если кто-то окликнет снаружи – молчи. Для часовых этот сектор закрыт, но дураков в армии хватает. Сделаешь хоть шаг за порог – и я больше не стану вытаскивать тебя из петли. Уяснила?
– Словно мне есть дело до твоих приказов, – пробормотала она под нос, упрямо глядя в сторону.
– Алейна.
В его голосе лязгнула чистая сталь. Принцесса скрипнула зубами и, не выдержав давящей тяжести его взгляда, неохотно кивнула:
– Уяснила. Уходи уже.
– Я вернусь скоро, – бросил он напоследок.
Полог шатра взметнулся, впуская порцию ледяного сквозняка, и захлопнулся. Снаружи послышался четкий, зычный голос караульного, отдающего честь, и тяжелые, удаляющиеся шаги полководца.
Алейна осталась одна.
Тишина обрушилась на нее тяжелым полотном. Лишь где-то вдалеке, за пределами штабной зоны, глухо рокотали барабаны, обозначая смену караулов, да свистел ветер в растяжках брезента.
– «Уяснила? Не высовывать носа!» – противным, скрипучим тоном передразнила она, скорчив гримасу в сторону закрытого входа. – «Я вернусь скоро!» Командир нашелся… Индюк надутый. Варвар недотесанный. Чтоб тебе этот совет поперек горла встал!
Она с досадой пнула упавшие щипцы носком грубого крестьянского башмака, но тут же поморщилась: обувь была жесткой, не то что ее атласные туфельки, расшитые золотом.
Оставшись в безопасности, Алейна медленно выдохнула. Гнев постепенно уступал место странному, тревожному смятению.
Девушка подняла ладонь и коснулась кончиками пальцев своих губ. Они все еще покалывали, храня фантомное ощущение утреннего прикосновения грубого большого пальца Костаса. Почему каждый раз, когда этот огромный, пугающий человек оказывался рядом, ее тело переставало слушаться разум? Внутри, где-то под солнечным сплетением, вспыхивал тягучий, опасный жар, похожий на медленный яд. Он был врагом. Чудовищем, отдающим приказы убивать ее соотечественников. Греческим псом, союзником ненавистных армян.
Она должна была ненавидеть его каждой клеточкой своего существа. Но вместо холодной, чистой ненависти она чувствовала жгучий, болезненный трепет, от которого перехватывало дыхание. И больше всего на свете Алейна боялась признаться самой себе, что сегодня ночью, прижатая к его горячей, каменной груди, она впервые за многие дни спала без кошмаров.
– С ума сошла, – прошептала она в полумрак, мотнув головой, словно пытаясь вытряхнуть это наваждение. – Ты дочь хана, Алейна. Опомнись. Он использует тебя, а потом выбросит, как сломанную саблю.
Чтобы отвлечься от дурных мыслей, принцесса принялась изучать пространство шатра.
При дневном свете, пробивавшемся сквозь плотную ткань, логово главнокомандующего выглядело еще более внушительно. Подойдя к массивному дубовому столу, она провела пальцем по разложенным картам. На них жирными красными стрелами были обозначены удары греческих клиньев, пути снабжения, высоты и тайные перевалы Кавказского хребта. Некоторые пометки были сделаны на греческом, но многие надписи – на чистейшем фарси и тюркском. Демас знал языки врагов так же совершенно, как свое оружие.
Рядом, на оружейной стойке, покоился целый арсенал. Алейна осторожно подошла ближе. Ее внимание привлек короткий кривой кинжал в ножнах из черненого серебра, инкрустированный тусклыми гранатами. Работа была безошибочно восточной – похоже, военный трофей.
Она потянула за рукоять. Металл вышел с легким, смертоносным шорохом. Клинок из дамасской стали блеснул синеватым отливом, отражая тусклый свет лампы. Он был идеально сбалансирован, легок и невероятно остер.
– Хоть что-то стоящее среди твоих железок, – пробормотала Алейна, любуясь игрой стали. Она сжала рукоять покрепче, представляя, как приставит это лезвие к горлу Демаса, если он еще раз посмеет назвать ее «своей женщиной».
Внезапный порыв ветра снаружи заставил полог шатра шелохнуться.
Алейна не придала этому значения, решив, что это часовой сменил позу у входа. Но шорох повторился – слишком мягкий, крадущийся, неестественный для тяжелых армейских сапог греческих пехотинцев.
Тень закрыла щель у порога.
Принцесса замерла, не выпуская кинжала из рук, и медленно повернулась.
В шатер, бесшумно скользнув внутрь, вошел человек.
Это был не Костас. И он совершенно не походил на пожилых, чопорных генералов вроде Теодороса.
Вошедшему на вид было не больше двадцати семи – ровесник Демаса, но разительно от него отличавшийся. Высокий, поджарый, словно степной волк, с широкими костлявыми плечами. Его лицо было смуглым, хищным, с резкими скулами и тонким, искривленным в усмешке ртом. Но страшнее всего были его волосы – смоляные, черные как вороново крыло, падавшие на лоб небрежными прядями, – и глаза. Черные, обсидиановые, глубоко посаженные, они блестели масляным, дурным блеском.
На нем был темный кожаный колет без знаков различия, перетянутый ремнями с метательными ножами, и офицерские бриджи, заправленные в мягкие сапоги горного стрелка. От мужчины пахло крепким можжевеловым спиртом, потом и застарелой гарью пожарищ.
Он скользнул взглядом по пустой кровати, по столу с картами и, наконец, наткнулся на Алейну, застывшую у оружейной стойки.
На его лице медленно расплылась широкая, наглая улыбка, обнажившая неровные зубы.
– Ба… – протянул незнакомец на ломаном греческом, переходя на кавказское наречие, от звуков которого у Алейны похолодели кончики пальцев. – А слухи-то не врут. Наш святой Демас, наш непогрешимый ледяной полководец, оказывается, прячет в постели живое золото.
Алейна инстинктивно спрятала руку с кинжалом за складки широкой юбки, стараясь держаться прямо и непоколебимо.
– Пошел вон, – холодно произнесла она, заставляя свой голос звучать властно, как подобает ханской дочери. – Ты находишься в шатре главнокомандующего. Тебя повесят за этот шаг.
Мужчина запрокинул голову и тихо, хрипло рассмеялся. Звук был мерзким, похожим на клекот стервятника.
– Повесят? Меня? – он сделал шаг вперед, не спуская с нее голодного, раздевающего взгляда. – Демас может пугать своими виселицами трусливых мальчишек из пехоты, птичка. Но союзным наемникам закон не писан. А пока Костас надувает щеки перед генералом, пытаясь объяснить, куда делся кортеж шаха… я решил лично проверить, ради чего наш герой рискует своей блестящей шкурой.
Он сделал еще шаг. Расстояние между ними стремительно сокращалось.
Алейна отступила назад, пока не наткнулась бедром на угол массивного стола. Бежать было некуда: незнакомец стоял прямо между ней и выходом.
– Не подходи ко мне, – процедила она сквозь зубы, чувствуя, как паника начинает сдавливать горло липкими клещами. – Если тронешь меня, Костас лично сдерет с тебя кожу.
– Костас далеко, красавица, – осклабился черноволосый. Его темные глаза жадно впились в ее лицо, скользнули по тонкой талии и припухшим от волнения губам. – А ты… ты куда слаще, чем болтают в лагере. Говорят, ты немая девка из лазарета? Но голос у тебя звенит, как чистое серебро. И личико… такое личико не бывает у кухарок. Ханская подстилка? Или сбежавшая наложница?
– Заткнись, мразь! – крикнула Алейна, когда он сократил дистанцию до двух шагов.
– Какая злая кошечка, – прошептал мужчина, и в его взгляде вспыхнула откровенная, животная похоть. – Ничего, я люблю с огоньком. Демас слишком благороден, чтобы взять то, что само идет в руки. Он будет беречь тебя для политики, а я… я попробую этот гранат прямо сейчас.
Он резко ринулся вперед.
Движение было быстрым, как бросок гадюки. Его жилистая, цепкая рука метнулась к ее вороту, пальцы впились в льняную ткань и с треском дернули вниз, обнажая хрупкое плечо и белизну ключицы.
Алейна вскрикнула от омерзения и ужаса, но в ту же секунду в ней взыграла дикая, яростная кровь предков. Она не стала умолять.
Вскинув правую руку, она со всей силы полоснула дамасским клинком снизу вверх.
Острие вспороло кожаный рукав наемника, оставив длинную кровавую полосу на его предплечье. Мужчина зашипел от боли и неожиданности, отшатнувшись на шаг назад.
– Ах ты, сука восточная! – прорычал он, глядя на сочащуюся кровью рану. Его лицо исказилось от бешенства. – Резать меня вздумала?!
– Назад! Я убью тебя! – задыхаясь, крикнула Алейна, выставив кинжал обеими дрожащими руками. Слезы ярости и страха обожгли глаза, но она не отступила ни на дюйм.
– Ты пожалеешь, что не сдохла в лесу, дрянь, – прохрипел он.
В следующее мгновение наемник обманным движением метнулся влево, уклоняясь от неумелого выпада девушки, и с чудовищной силой ударил ее ребром ладони по запястью.
Боль пронзила руку до самого плеча. Пальцы Алейны разжались, и серебряный кинжал с глухим стуком улетел куда-то под кровать.
Не успела она даже вдохнуть, как тяжелое тело навалилось на нее всей массой. Черноволосый сбил ее с ног, и они вместе рухнули на дощатый настил возле стола. Алейна больно ударилась затылком, в глазах на секунду потемнело.
– Попалась, тварь… – прохрипел он прямо ей в лицо. От его дыхания несло перегаром и гнилью.
Он прижал ее хрупкое тело к полу своим коленом, намертво вдавливая в доски. Его грязная рука сжалась на ее горле, перекрывая доступ кислороду, а вторая потянулась к подолу ее юбки, бесцеремонно задирая ткань.
– Помогите! – изо всех сил закричала Алейна, пытаясь вырваться, но крик сорвался на хриплый, удушливый стон. – Костас!..
– Зови своего генерала, зови громче! – ядовито захохотал наемник, склоняясь к ее лицу и пытаясь впиться губами в ее шею. – Он на совете, дура! Никто не услышит! А когда вернется, ты уже будешь испорченным товаром!
Алейна билась, как пойманная птица. Она впилась ногтями ему в щеку, распарывая кожу до крови, дергалась, извивалась, колотила кулаками по его ребрам, но мужчина был слишком тяжел, слишком силен. Хватка на ее горле усиливалась, перед глазами поплыли черные круги, а грубые пальцы нападавшего уже рвали нижнюю рубаху на ее груди.
«Нет… о Аллах, только не это…» – мелькнула последняя, отчаянная мысль, полная леденящего ужаса.
Она зажмурилась, собирая последние крохи воздуха в легких, и закричала так пронзительно, как не кричала никогда в жизни:
– КОСТАС!
В этот же миг снаружи раздался страшный, утробный треск рвущегося брезента, перекрывший шум лагеря, словно удар артиллерийского снаряда.