Восточная крассавица.Не отпускай мою руку.
Тени над пеплом
Холодный рассвет встретил их лязгом железа, низким гомоном сотен прокуренных голосов и едким запахом подгоревшей армейской каши, смешанным с сыростью осенней грязи.
Алейна шагнула из полумрака шатра следом за Костасом и едва удержалась, чтобы не зажмуриться от колючего ветра. Лагерь уже кипел, словно разворошенный муравейник. Тяжеловозы тащили по колее пушечные лафеты, оружейники скребли точильными камнями по лезвиям тяжелых тесаков, а солдаты в расстегнутых мундирах сбивались у костров, согревая огрубевшие ладони над серым пламенем.
Здесь всё дышало первобытной, грубой силой. И появление хрупкой фигуры рядом с главнокомандующим мгновенно нарушило привычный ритм полевого утра.
Алейна шла, как велел Демас: опустив голову, глядя себе под ноги и стараясь ступать неслышно. Но это было бесполезно. Грубая крестьянская рубаха, свободная шерстяная юбка и темный платок, туго повязанный вокруг головы, должны были стереть ее в пыль, сделать невидимой среди обозной прислуги. Однако они лишь подчеркивали то, что невозможно было спрятать никаким тряпьем.
Ее фарфоровая белизна кожи светилась в тусклом утреннем свете. Из-под платка непокорно выбивались шелковистые завитки шоколадных волос, обрамляя тонкий, безупречный овал лица. Чуть вздернутый носик, нежный изгиб припухших от ночного холода губ и густые, изогнутые ресницы, трепетавшие при каждом порыве ветра, выдавали в ней существо из иного, недосягаемого мира. Каждая ее линия кричала о роскоши, о дворцовых покоях и благородной крови.
Она не шла, как крестьянки, сгорбившись под тяжестью нелегкой доли. В ее походке, даже скованной страхом, сквозила врожденная царственная грация, которую не способна была скрыть ни одна холщовая заплата.
Первый взгляд бросил часовой у штабной коновязи. Он поперхнулся табачным дымом и так и замер с недокуренной трубкой в руке, жадно провожая взглядом тонкий девичий силуэт.
Затем замолкли артиллеристы. Смех у ближайшего костра оборвался на полуслове.
Дюжина, две, три десятка пар глаз обратились в ее сторону. Это были не восхищенные взоры столичных вельмож, слагавших в ее честь витиеватые газели в садах Баку. На Алейну смотрели воины, не видевшие женщин долгие месяцы. Глаза их – воспаленные от бессонницы, темные, голодные и мутные от похоти – скользили по ее хрупким плечам, по тонкой талии, едва угадываемой под тканью, по нежному, беззащитному профилю.
В воздухе повисла липкая, густая тишина. Раздался тихий, похотливый свист со стороны обоза.
Алейна внутренне сжалась. Ей казалось, что эти взгляды буквально сдирают с нее одежду, пачкая хуже болотной жижи. Страх, липкий и парализующий, сковал внутренности. Эти люди не знали пощады. Они ненавидели ее народ, и она была здесь чужой, брошенной на растерзание.
Не отдавая себе отчета, повинуясь слепому, животному инстинкту, принцесса сделала шаг ближе к Костасу. Еще шаг. Она почти вплотную прижалась к его спине, прячась за широким разворотом его плеч, словно за гранитной крепостной стеной. Пальцы девушки судорожно уцепились за тяжелое сукно его темно-синего офицерского мундира, выискивая защиту у того самого человека, который держал ее в плену.
«Что я делаю?.. – в ужасе обожгла мысль. – Опомнись, Алейна! Он твой враг. Он злейший враг твоего отца!»
Но отпустить край его шинели она не смогла. Костас был чудовищем, но прямо сейчас он оставался единственной преградой между ней и этой стаей голодных псов.
Демас шел не сбавляя шага, но Алейна почувствовала, как внезапно окаменели мышцы под ее пальцами.
Костас не был слепцом. Он уловил каждую перемену в воздухе лагеря, каждый затаенный вздох и каждый сальный смешок. В его жилах закипела темная, свирепая ярость, которой он сам от себя не ожидал. Какого черта эти ублюдки пялятся на нее? Она – его трофей. Его тайна. Его личная головная боль.
Тот факт, что чужие мужские взгляды смеют касаться этого нежного, ангельского лица, вызвал внутри грека первобытный, собственнический рык. Это было иррационально, недопустимо для хладнокровного полководца, но контролировать эту вспышку гнева он не мог.
– Эй, командир! – хрипло выкрикнул один из сержантов кавалерии, рослый детина со шрамом через всю щеку, опиравшийся на седло. В его голосе сквозила пьяная дерзость бывалого рубаки. – Откуда в нашей грязи такой цветочек расцвел? Неужто лазарет стал набирать гурий из южных селений? Может, уступишь девку для проверки дозоров? Ребята заждались ласки!
Несколько солдат глухо хохотнули, поддерживая смельчака.
Алейна замерла, еще сильнее вцепившись в мундир Демаса. Сердце ее колотилось так яростно, что, казалось, готово было пробить ребра.
Костас остановился.
Медленно, с леденящей кровь грацией он развернулся. Его тяжелая рука легла на эфес сабли. Сапфировые глаза мужчины потемнели, превратившись в два куска арктического льда. Лицо, резкое и правильное, застыло смертоносной маской. Воздух вокруг него мгновенно сгустился, словно перед ударом молнии.
Смех у костров оборвался, как отрубленный топором. Сержант со шрамом мгновенно подобрался, осознав, какую черту только что переступил.
Демас сделал шаг вперед, увлекая за собой застывшую от ужаса Алейну. Его свободная рука неожиданно, властно и резко легла девушке на талию, притягивая ее к своему боку с такой силой, что у нее перехватило дыхание. Он выставил ее напоказ, но одновременно скрыл за своим плечом, заявляя абсолютные, безоговорочные права.
– Повтори, сержант, – негромко произнес Костас. Голос его звучал ровно, почти вкрадчиво, но от этого шепота у бывалых ветеранов мороз продрал по коже. – Я, кажется, ослышался. Ты посмел открыть пасть в сторону моей женщины?
По рядам пробежал глухой ропот. «Моей женщины».
Алейна вскинула на него широко распахнутые карие глаза, полные шока и немого протеста, но железные пальцы Костаса на ее талии предупреждающе сжались, едва ли не ломая кости сквозь ткань.
– Господин полковник… я… мы пошутили, – побледнел сержант, отступая на шаг назад и опуская взгляд в землю. Он знал: Демас убивал подчиненных за меньшую провинность, если считал приказ нарушенным.
– Шутить будешь в штрафной роте на передовой, когда начнется штурм ущелья, – холодно отчеканил Костас, оглядывая замерших бойцов тяжелым, немигающим взглядом. – Объясняю один раз для всего гарнизона. Эта девушка – под моей личной защитой. Она спит в моем шатре и подчиняется только мне. Тот, кто посмеет взглянуть на нее дольше секунды, лишится глаз. Тот, кто подойдет ближе трех шагов без моего приказа, будет повешен на столбах заставы к закату.
Он обвел взглядом онемевших солдат, заставив каждого из них втянуть голову в плечи.
– Вопросы есть?
– Никак нет, господин полковник, – хором выдавили несколько голосов.
– К орудиям. Марш, – бросил он.
Лагерь мгновенно ожил, но теперь это было лихорадочное, напуганное движение: солдаты спешили скрыться с глаз своего главнокомандующего, боясь попасть под горячую руку.
Костас не отпустил талию Алейны. Придерживая ее жестко, словно непокорную пленницу, он развернул девушку и направился обратно к своему шатру, оставив позади инспекцию постов, на которую изначально шел. Шаги его были широкими и резкими. Алейне приходилось буквально бежать, чтобы поспевать за ним, путаясь в подоле длинной крестьянской юбки.
Едва они пересекли порог палатки и тяжелый брезентовый полог опустился, отрезая их от внешнего мира, Алейна с силой уперлась руками ему в грудь.
– Пусти меня! – выкрикнула она, задыхаясь от унижения.
Костас разжал пальцы, и принцесса отскочила назад на два шага, тяжело дыша. Ее щеки пылали алым румянцем, платок сбился на затылок, открыв роскошные, блестящие волны темных волос. Темно-карие глаза метали искры ярости. Весь страх, сковывавший ее на плацу, мгновенно выгорел, уступив место неукротимой восточной гордости.
– «Твоя женщина»?! – ее голос сорвался на опасную, язвительную ноту. – Как ты посмел?! Как у тебя язык повернулся назвать меня так перед своим сбродом?!
Костас молча подошел к столу, снял портупею с саблей и с глухим стуком бросил ее на дубовую столешницу. Затем повернулся к ней, скрестив мощные руки на груди, и смерил принцессу ледяным, насмешливым взглядом.
– А кем я должен был тебя назвать? Принцессой Алейной, дочерью верховного хана Азербайджана? – с ядовитым спокойствием поинтересовался он. – Чтобы они вспороли тебе живот прямо там, у коновязи, в память о сожженных кавказских деревнях?
– Лучше бы они убили меня, чем терпеть этот позор! – бросила она с вызовом, вскинув точеный подбородок. – Я – дочь шаха! Перед моим родом склонялись поколения великих воинов! А ты превратил меня в бессловесную девку на побегушках, в… в свою наложницу в глазах лагеря!
– Ты забываешься, дитя, – Демас сделал медленный шаг к ней. В его позе не было суеты, только скрытая грация сытого тигра. – Если бы я хотел сделать тебя своей наложницей, ты бы не стояла сейчас здесь в этой мешковатой рубахе и не бросала бы мне в лицо свои пустые упреки. Ты бы лежала на той кровати и делала то, что я прикажу. Без права голоса.
Алейна вздрогнула от жесткости его слов, но упрямо не отвела взгляда.
– Так почему ты этого не сделал, великий греческий герой? – выплюнула она с горькой усмешкой, пряча за ядом поднимающуюся дрожь. – Почему ты прячешь меня от своего генерала? Почему врешь штабу? Чего ты ждешь, Костас? Золота? Земель? Уступок на переговорах? Назови цену, ради которой ты держишь меня в своей палатке, как ворованное сокровище!
Костас остановился в полушаге от нее. Разница в их росте была подавляющей: Алейна доставала ему едва ли до середины груди, хрупкая, тонкокостная, похожая на фарфоровую куклу, которую можно было переломить пополам одной рукой.
Но в этой хрупкой кукле горел такой пожар, какого он не встречал ни у одной придворной дамы Афин или Еревана.
Он протянул руку. Его длинные пальцы с огрубевшей от оружия кожей без тени колебания коснулись ее щеки, спустились к шее и мягко легли на основание горла. Алейна замерла, задержав дыхание, но не отшатнулась, сжигая его взглядом своих бездонных глаз.
– Ты думаешь, мне нужно золото твоего отца? – прошептал Костас, наклоняясь так низко, что его губы почти касались ее вздернутого носика. От него пахло морозной сталью и горьким дымом. – Мой король осыплет меня рубинами, стоит мне только попросить. Земли? Я возьму их сам, во главе своих полков, когда придет время.
– Тогда зачем? – ее голос дрогнул, обнажив на мгновение растерянность. – Зачем ты спасаешь меня?
Его сапфировые глаза опасно сузились. Пальцы на ее шее слегка сжались – не больно, но властно, заставляя ее почувствовать биение собственного бешеного пульса под его ладонью.
– Потому что ты вошла в мой шатер, Алейна, – тихо, с пугающей глубиной произнес он. – И всё, что переступает этот порог, становится моей ответственностью. Моей собственностью. Моей войной. Я не отдаю то, что принадлежит мне, ни генералу Теодоросу, ни армянским союзникам, ни твоим сородичам.
– Я не твоя вещь! – выдохнула она, и ее пухлые губы презрительно искривились. – Ты можешь называть меня как угодно перед своими солдатами. Можешь держать меня взаперти. Но ты никогда не сломаешь меня, грек. Ты слышишь? Никогда.
Костас смотрел на ее дрожащие, но полные ненависти губы. Внутри него, где-то под толщей железной дисциплины и холодного расчета, шевельнулось странное, жгучее чувство. Он привык, что люди вокруг него трепещут. Солдаты боялись его гнева, генералы считались с его молчаливым превосходством, женщины искали его благосклонности, трепеща от одного взгляда.
Эта маленькая восточная принцесса была в его полной, безраздельной власти. Один его жест – и ее бросят в карцер. Одно слово – и ее казнят как шпионку. Но она стояла перед ним, упрямая, дерзкая, растрепанная, и бросала ему вызов с яростью раненой львицы.
Его губы тронула медленная, темная усмешка. Опасная и завораживающая.
– Не сломаю? – протянул он, и его большой палец медленно, почти невесомо провел по ее нижней губе, очерчивая ее нежный контур.
Алейна дернулась, как от удара током, но он не позволил ей отстраниться, удерживая за подбородок.
– Мы это еще проверим, госпожа Шах кызы, – прошептал Демас, глядя прямо в глубину ее карих глаз. – Война не закончится завтра. А ты останешься здесь, рядом со мной. Будешь носить эту простую рубаху, будешь подавать мне воду и будешь молиться всем своим восточным богам, чтобы я не передумал защищать твою дерзкую голову от виселицы.
Он резко убрал руку, словно обжегшись о ее нежную кожу, и отступил на шаг, возвращая себе привычную маску ледяного полководца.
– А теперь принеси из угла жаровню и разожги угли, – сухо приказал Костас, отворачиваясь к картам и беря в руки пергамент с донесениями. – Если не хочешь снова стучать зубами и лезть ко мне под одеяло греться, как испуганный котенок.
Алейна задохнулась от возмущения. Воспоминание о прошлой ночи, о том, как она прижималась к его горячему телу под тяжелым армейским пледом, обожгло ее щеки стыдом.
– Варвар, – процедила она сквозь зубы, сжимая кулаки так, что короткие ногти впились в ладони.
– Выполнять, помощница, – не поднимая глаз от карты, бросил Костас. Но уголок его жестких губ едва заметно дернулся вверх.
Алейна резко развернулась, взметнув подол шерстяной юбки, и зашагала в дальний угол шатра к чугунной жаровне. Ее сердце бешено колотилось, а губы все еще горели от прикосновения его пальцев.
Она ненавидела его. Она презирала каждый его приказ. Но, раздувая угли в тяжелой чаше, принцесса с ужасом поймала себя на мысли, что посреди этого кровавого, чужого лагеря, охваченного войной, единственным местом, где она чувствовала себя в безопасности, был этот шатер.
И этот безжалостный человек, чьих истинных намерений она так и не могла разгадать.