Волк Мибу
Поединок в Сердце Клинка
Рассвет не принес облегчения. Он лишь проявил серым светом контуры грядущей битвы, еще более странной и опасной, чем все предыдущие. Комната по Требованию, послушная воле своего нового хозяина, преобразилась. Исчезли горы хлама, уступив место огромному, пустому пространству, похожему на внутренний двор храма или ритуальную арену. В центре, на холодном каменном полу, лежали два оскверненных предмета: изуродованная чаша и почерневшая диадема. Они были как две черные дыры, источающие ауру вековой ненависти и извращенной магии.
Хадзимэ сидел на полу в позе для медитации, в нескольких метрах от них. Его катана лежала перед ним на специальной подставке. Он был неподвижен, его дыхание было ровным и глубоким. Он не готовился к бою с врагом из плоти и крови. Он готовился к поединку с самой концепцией бессмертия, с чужой волей, вплавленной в металл.
Его семья стояла поодаль, у стен, образуя живой барьер между ним и остальным миром. Они не смели приблизиться, не смели нарушить его концентрацию. Мэгуми стояла, сжав руки в кулаки, ее фиалковые глаза были прикованы к его спине. Она видела не командира Синсэнгуми, не легендарного воина. Она видела мужчину, которого любила, идущего по лезвию бритвы над бездной. Каждый раз он возвращался к ней, но она боялась, что однажды бездна потребует свою плату.
Сайто курил, прислонившись к стене, его волчий взгляд был спокоен и выжидателен. Он единственный, казалось, понимал и одобрял безумие этого плана. Уничтожить зло его же оружием — это было в духе его собственной философии «Аку Соку Зан». Аоси и Мисао стояли неподвижно, как тени, их присутствие было почти неощутимым, но их обостренные чувства сканировали комнату, готовые к любой угрозе. Саносукэ, вопреки своему обыкновению, не шумел. Он стоял, скрестив руки на могучей груди, и мрачно смотрел на проклятые артефакты. Он верил в силу кулака и меча, но эта битва была за пределами его понимания, и это его злило.
Кэнсин стоял ближе всех, его рука лежала на рукояти сакабато. Он чувствовал, как воздух в комнате становится холоднее, плотнее. Он чувствовал, как зло, заключенное в чаше и диадеме, просыпается, реагируя на волю Хадзимэ. И он чувствовал, как его друг, чтобы противостоять этому злу, сам становится холоднее, превращаясь в тот самый безупречный инструмент для убийства, которым он был во времена Бакумацу.
Наконец Хадзимэ открыл глаза. Пустота в них стала глубже, словно он заглянул за грань мира живых. Он медленно встал.
– Кэнсин, – его голос был тихим, но разнесся по всему залу. – Мне нужен твой меч.
Кэнсин вздрогнул. Все замерли. Просить Кэнсина отдать его сакабато было все равно что просить монаха отдать свои молитвенные четки. Это был не просто меч. Это была клятва, выкованная в стали. Символ его искупления.
– Зачем, Хадзимэ-доно? – тихо спросил Кэнсин, хотя уже знал ответ.
– Моя катана коснулась чаши, – ровным тоном объяснил Хадзимэ, подходя ближе. – Твой сакабато тоже. Два разных клинка, две разные философии, пропитанные одним и тем же ядом. Яд василиска передается через сталь. Думаю, и эта грязь тоже. Я не могу уничтожить их поодиночке. Но я могу столкнуть их друг с другом.
– Ты хочешь использовать мой меч… для разрушения? – в голосе Кэнсина прозвучала боль. – Этот клинок дал клятву защищать жизнь, а не отнимать ее. Даже жизнь такой вещи…
– Этот меч защищает жизнь, – перебил Хадзимэ. Его взгляд был тверд, как гранит. – Сейчас, чтобы защитить жизнь, он должен принести смерть. Чтобы мы могли вернуться домой, чтобы Мэгуми, Каору, все мы были в безопасности, эти вещи должны быть уничтожены. Твоя клятва — защищать людей. Эти артефакты — угроза всем людям. Позволь твоему мечу исполнить свою клятву до конца.
Кэнсин смотрел на Хадзимэ, потом на свой меч. Он понимал правоту его слов. Жестокую, безжалостную, но неоспоримую. Это был тот самый выбор, который ему приходилось делать всю жизнь: меньшее зло ради большего блага. Он медленно, с видимым усилием, снял меч с пояса и протянул его Хадзимэ рукоятью вперед.
– Не сломай его, – тихо попросил он. Это была просьба не о сохранности стали, а о сохранности души, заключенной в ней.
– Я верну его, – пообещал Хадзимэ.
Теперь он держал в руках два меча. Свою катану, созданную для убийства, познавшую кровь сотен людей и ставшую продолжением его воли. И сакабато Кэнсина, меч с обратной заточкой, символ покаяния и защиты. Оружие разрушения и оружие созидания.
Он подошел к центру комнаты и встал над крестражами. Он поднял оба меча, скрестив их над головой. Его глаза снова закрылись. Он погружался в состояние полной пустоты, отсекая все эмоции, все мысли, оставляя лишь чистую, сконцентрированную волю.
Комната погрузилась в ледяной холод. Проклятые артефакты задрожали. Из них вырвался беззвучный ментальный вопль, полный ненависти и первобытного ужаса. Они почувствовали угрозу. Не физическую, а экзистенциальную.
Хадзимэ опустил мечи. Он не собирался рубить ими. Он собирался столкнуть их лезвия друг с другом, прямо над крестражами, используя их как линзы, как фокусные точки для своей воли. Он собирался направить сущность одного крестража, пропитавшую один клинок, против сущности другого, заключенной в другом. Он создавал короткое замыкание на уровне души.
– *Му*, – выдохнул он. Пустота.
Лезвия соприкоснулись.
Не было оглушительного звона стали. Звук был иным. Глубоким, вибрирующим, словно лопнула струна, натянутая между мирами. В точке соприкосновения клинков вспыхнул не свет, а мрак. Ослепительная черная искра, поглотившая на мгновение весь свет в комнате.
От этой точки во все стороны хлынула волна чистой пустоты. Она не разрушала. Она аннигилировала.
Чаша и диадема взвыли. Их вопль был слышен не ушами, а разумом, он впивался в мозг ледяными иглами. Мэгуми вскрикнула и зажала уши, Каору пошатнулась, упав в объятия Саносукэ. Даже Сайто поморщился, словно от зубной боли.
На мгновение на месте крестражей образовались две черные сферы, жадно всасывающие в себя реальность. Затем, с тихим, сосущим звуком, они схлопнулись, исчезли.
И наступила тишина.
На каменном полу не осталось даже пыли. Лишь два выжженных пятна, от которых все еще веяло могильным холодом.
Хадзимэ стоял, тяжело дыша. Он опустил мечи.
– Получилось… – выдохнул Саносукэ, с недоверием глядя на пустой пол.
Но цена была высока.
Хадзимэ посмотрел на клинки. По безупречной стали его катаны, от острия до самой гарды, прошла тонкая, как волос, темная вена. Словно трещина, заполненная застывшей тьмой. Меч был осквернен, но не сломлен. Он впитал в себя часть зла, с которым сражался.
Сакабато Кэнсина пострадал сильнее. На его лезвии, у самой рукояти, появилась небольшая, но отчетливая трещина. Меч, созданный для защиты, не выдержал прямого соприкосновения с абсолютным разрушением.
Хадзимэ подошел к Кэнсину и протянул ему его меч. – Прости, – тихо сказал он.
Кэнсин взял сакабато. Его пальцы дрожали, когда он коснулся трещины. Он смотрел на нее не как на повреждение металла, а как на шрам на душе своего друга. – Сталь можно перековать, – глухо ответил он. – С людьми сложнее.
В этот момент двери Комнаты по Требованию распахнулись. На пороге стояли Дамблдор и Снегг. Их привлек чудовищный всплеск магии, который зафиксировали все приборы в замке.
– Что здесь произошло? – голос Дамблдора дрожал от смеси страха и изумления. Он смотрел на пустой пол, на изможденного Хадзимэ, на поврежденные мечи. Он чувствовал остаточную энергию, и она была ему незнакома. Это была не магия. Это было нечто иное, первобытное и пугающее.
– Санитарная обработка, – бросил Снегг, его черные глаза с нескрываемым интересом изучали темную вену на катане Хадзимэ. – Похоже, ваш варварский метод сработал, Поттер.
– Они уничтожены, – констатировал Хадзимэ, обращаясь к Дамблдору. – Два из них. Сколько еще?
Дамблдор выглядел растерянным. Он привык контролировать ситуацию, вести сложную игру. Но этот мальчик, этот чужак, перевернул доску и начал играть по своим правилам, используя фигуры, которых Дамблдор даже не мог себе представить.
– Остался… как минимум один, о котором мы знаем, – медленно произнес директор, приходя в себя. – Медальон Салазара Слизерина.
– Где он? – потребовал Хадзимэ.
Прежде чем Дамблдор успел ответить, в дверях появилась еще одна фигура. Бледная, испуганная, но полная решимости. Лили Поттер.
Она, видимо, следовала за Дамблдором, не решаясь войти. Но увидев своего сына, изможденного, но победившего, она не смогла сдержаться. Ее взгляд метнулся от его уставшего лица к поврежденным мечам, к его друзьям, стоявшим вокруг него плотной стеной.
Хадзимэ даже не посмотрел на нее. Для него она была частью того мира, который он пришел уничтожить, чтобы вернуться домой. Он смотрел только на Дамблдора.
Лили сделала шаг вперед, но остановилась, наткнувшись на холодный, предупреждающий взгляд Мэгуми. Целительница шагнула чуть в сторону, заслоняя собой Хадзимэ, словно защищая его не от физической, а от эмоциональной угрозы.
Лили замерла. Она поняла. Она не имела права подходить к нему. Она потеряла это право пятнадцать лет назад. Ее взгляд, полный отчаяния, обратился к Мэгуми.
– С ним… с ним все в порядке? – прошептала она так тихо, что ее едва можно было расслышать.
– Он будет в порядке, – твердо ответила Мэгуми, не отводя глаз. Ее голос был спокоен, но в нем звучала сталь.
– В нем… осталось что-нибудь… от того мальчика? – губы Лили дрожали.
Мэгуми на мгновение смягчилась. Она увидела перед собой не жену врага, а просто раздавленную горем мать. – Мальчик, которого вы оставили, умер, леди Поттер, – тихо, но безжалостно честно сказала она. – Его убили не вы, а та жизнь, на которую вы его обрекли. Но на его месте вырос мужчина. Воин. И он стоит того, чтобы за него бороться. И мы, его семья, будем за него бороться.
Эти слова, «его семья», ударили Лили сильнее любого проклятия. Она поняла, что ее место здесь, в этой истории, было местом призрака прошлого. Она медленно отступила назад, в тень коридора, и ее плечи сотрясались от беззвучных рыданий.
– Медальон, – напомнил Хадзимэ, возвращая всех к реальности.
– Он был у брата Сириуса Блэка, Регулуса, – вмешался Снегг, с явным отвращением глядя на удаляющуюся Лили. – Регулус пытался уничтожить его, но погиб. Скорее всего, медальон оказался в доме Блэков. На площади Гриммо, двенадцать.
– В штаб-квартире Ордена Феникса, – закончил за него Дамблдор с тяжелым вздохом. – Он защищен всеми мыслимыми заклятиями. Проникнуть туда незамеченным невозможно.
– Нам и не нужно проникать незамеченными, – холодно произнес Хадзимэ. Он повернулся к своей группе. Усталость на его лице сменилась знакомой маской ледяной решимости. – Мы знаем, где следующая цель.
– Но это наши союзники! – воскликнул Дамблдор. – Вы не можете просто вломиться туда!
– Ваши союзники прячут у себя часть души нашего врага, – отрезал Сайто. – Это делает их либо некомпетентными, либо соучастниками. В любом случае, они — препятствие.
– Мы придем и заберем его, – подытожил Хадзимэ, глядя прямо в глаза Дамблдору. – Вы можете предупредить их и попытаться нас остановить. Или вы можете приказать им отдать медальон добровольно. Выбор за вами, директор. Но знайте: мы не остановимся. Мы слишком близко к цели.
Он повернулся и, не говоря больше ни слова, направился к выходу. Его друзья последовали за ним. Кэнсин нес свой треснувший меч, как раненого ребенка. Саносукэ шел, сжимая кулаки, готовый к новой драке. Мэгуми бросила последний взгляд на оцепеневшего Дамблдора и поспешила за Хадзимэ.
Они оставили директора и мастера зелий одних в огромной пустой комнате, где на полу чернели два пятна, как шрамы на теле реальности.
– Он собирается объявить войну Ордену, – ошеломленно пробормотал Дамблдор.
– Нет, – возразил Снегг, глядя на темную вену, оставшуюся в его памяти на клинке Поттера. – Он уже ведет войну. А все мы — лишь препятствия на его пути домой. И он будет убирать их одно за другим. Методично и безжалостно.
***
Позже, в их комнате, Хадзимэ сидел один, изучая свою катану. Темная вена не исчезала. Она стала частью меча. Он провел по ней пальцем. Сталь была холодной, как смерть. Он чувствовал, что меч изменился. Он стал острее, смертоноснее. Он впитал в себя голод к разрушению, который был сутью крестража. Это было опасное оружие. Оружие, которое могло поглотить своего владельца.
Он поднял глаза и увидел свое отражение в отполированном клинке. На мгновение ему показалось, что он видит не себя, а холодное, безэмоциональное лицо хитокири. Баттосая.
Дверь тихо открылась. Вошла Мэгуми. Она несла поднос с чаем и лекарствами. Она молча поставила его на стол и подошла к нему. Она не стала говорить о мече или о битве. Она просто взяла его руку, ту, что не держала меч, и сжала ее в своих. Ее ладони были теплыми. Живыми.
– Возвращайся, – прошептала она.
Это было не требование и не просьба. Это была молитва. Он посмотрел на ее лицо, на ее встревоженные, любящие глаза. Затем снова на отражение в мече. Поединок в сердце клинка был окончен. Но поединок в его собственной душе только начинался.
– Я вернусь, – ответил он, сжимая ее руку в ответ. – Я всегда буду к тебе возвращаться.
Он знал, что следующая битва будет еще сложнее. Ему придется столкнуться не с врагами, а с теми, кто считал себя «хорошими парнями». И ему придется доказать им, что его путь домой важнее их правил, их секретов и их войны. И он был готов заплатить за этот путь любую цену. Даже если этой ценой станет его собственная душа.