Цветы мрачной правды
Плен карамельного безумия
Тишина в хижине была такой густой, что её, казалось, можно было резать перочинным ножом Ленна. Тоби чувствовал себя загнанным в угол зверем, хотя охотником был человек, которого он сам пытался спасти. Дерево стола, в которое он упирался поясницей, казалось ледяным, но это не шло ни в какое сравнение с тем жаром, что исходил от Ленна.
Тоби смотрел в сторону, на пыльные половицы, боясь встретиться взглядом с этой черной бездной зрачков. Он не знал, какой шаг будет верным. Оттолкнуть снова? Ударить еще раз? Но кулаки уже не сжимались, а сердце, предательски колотясь о ребра, выбивало ритм, который шел вразрез с любыми доводами рассудка. Это была бы последняя, самая фатальная глупость — поддаться сейчас, когда разум Ленна отравлен пыльцой фиолетовых цветов.
– Ленн, пожалуйста... – прошептал Тоби, и его голос сорвался, превратившись в едва слышный выдох.
– Ты боишься, – Ленн подался еще ближе, так что их губы разделяли жалкие миллиметры. – Ты боишься не меня, Тоби. Ты боишься того, что я прав.
Ленн медленно опустил голову, утыкаясь носом в изгиб шеи Тоби. Он глубоко вдохнул, и его опаляющее дыхание заставило Тоби вздрогнуть всем телом.
– Я вижу тебя, – продолжал шептать Ленн, и его голос вибрировал прямо у кожи Тоби, вызывая волну неконтролируемой дрожи. – Я вижу, как ты прячешься за своим холодом. Но ты не ледяной, Тоби. Ты просто замерзший. И ты хочешь этого не меньше моего. Ступи вперед. Перестань бороться с лесом, он просто дает нам то, что мы заслужили.
Ленн начал действовать. Его губы, мягкие и настойчивые, коснулись шеи Тоби в дразнящем, невесомом поцелуе. Он медленно спускался ниже, от чувствительной точки за мочкой уха к самой ключице. Каждый мазок губ, каждое случайное касание кончиком языка было подобно электрическому разряду.
Тоби почувствовал, как его ноги начинают подгибаться. Руки, вцепившиеся в край стола, подрагивали, а внизу живота начал завязываться тугой, горячий узел. Это было невыносимо приятно. Так приятно, что в горле встал ком, а из груди готов был вырваться стон наслаждения. Тоби судорожно прикусил нижнюю губу, сдерживая звуки, которые выдали бы его окончательное поражение. Но сбивчивое, рваное дыхание и яркий румянец, расцветший на его обычно бледных щеках, говорили красноречивее любых слов.
– Ну же, Тоби... – Ленн прикусил кожу на ключице, совсем несильно, но достаточно, чтобы Тоби выгнулся в его руках. – Отпусти всё. Здесь только мы. Лес не осудит.
Тоби закрыл глаза, пытаясь ухватиться за остатки самообладания. Он должен подождать. Должен дождаться, когда пыльца выветрится, когда Ленн снова станет тем душевным и заботливым парнем, который умеет готовить еду на костре и так искренне раскаивается за свои вспышки. Но тело предавало его. Каждый новый поцелуй Ленна стирал границы реальности, превращая хижину в единственное существующее место во вселенной.
В тумане наслаждения Тоби не сразу заметил, что Ленн на мгновение отстранился, продолжая, впрочем, прижимать его своим телом к столу. Он не осознал, когда Ленн достал из кармана куртки моток старой веревки, которую они нашли в лесу пару дней назад.
Лишь когда Ленн резким, но точным движением завел руки Тоби за спину, тот очнулся.
– Ленн? Что ты... – Тоби попытался дернуться, но Ленн был неумолим.
– Так будет лучше, – прошептал Ленн, и в его голосе промелькнула хитрая, почти хищная улыбка. – Ты слишком много думаешь, Тоби. Я помогу тебе просто... чувствовать.
Веревка грубо впилась в запястья. Ленн затягивал узлы быстро и умело, словно делал это сотни раз. Когда последний узел был закреплен, Тоби оказался полностью во власти Ленна, неспособный даже прикрыть лицо руками.
Ленн снова оказался перед ним. Он посмотрел Тоби в глаза — в них всё еще металась паника, смешанная с вожделением, — и мягко, почти благоговейно поцеловал его в лоб. Но улыбка, застывшая на его губах, оставалась пугающе торжествующей.
– Теперь ты никуда не уйдешь, – констатировал Ленн.
Он грубовато, но решительно развернул Тоби спиной к себе. Тоби уткнулся лицом в холодную стену хижины, чувствуя, как его сердце колотится о ребра с частотой крыльев пойманной птицы. Он почувствовал, как большие, горячие ладони Ленна скользнули под край его свитера.
Кожа к коже. Контраст был ошеломляющим. Ледяной Тоби и пылающий Ленн. Ленн вел руками по его ребрам, поднимаясь выше, к лопаткам, обдавая всё его тело своим невыносимым, лихорадочным теплом.
– Ты такой красивый, Тоби, – шептал Ленн, и его слова, ласковые и одновременно пугающие в своей прямолинейности, обволакивали сознание парня. – Знаешь, как долго я хотел просто коснуться твоей кожи? Без этих слоев одежды, без твоего вечного холода...
Тоби уже не слушал слова. Всё его внимание сосредоточилось на ощущениях. Ленн снова припал губами к его шее, но теперь его поцелуи стали более властными, собственническими. Он словно клеймил Тоби, заявляя свои права на каждый сантиметр этого бледного тела.
Когда Ленн резко, по-звериному прикусил чувствительную кожу на загривке, Тоби не выдержал.
– А-ах... – стон, который он так долго сдерживал, вырвался наружу, хриплый и надрывный.
Тоби сам не узнал своего голоса. Это был звук полного, безоговорочного подчинения. Его ноги окончательно стали ватными, и он бы рухнул на пол, если бы Ленн не прижимал его к стене своим весом. Внизу живота всё сжалось в сладкой судороге, а тазом он отчетливо ощутил возбуждение Ленна — твердое, неоспоримое, упирающееся в него через слои ткани.
– Вот так, – Ленн прижался щекой к его спине, тяжело дыша. – Слышишь? Это ты, Тоби. Это настоящий ты.
Тоби зажмурился, чувствуя, как по щеке скатывается одинокая слеза — не от горя, а от переизбытка чувств, которые он больше не мог контролировать. Карамельный аромат цветов заполнил всё пространство, вытесняя запах груши и старого леса.
– Пожалуйста... – выдохнул Тоби, сам не зная, о чем просит: прекратить это или, наоборот, никогда не останавливаться.
Ленн не ответил. Он лишь сильнее сжал связанные запястья Тоби одной рукой, а другой продолжил свое неспешное, мучительное исследование, превращая холодную хижину в эпицентр лихорадочного, пропитанного пыльцой безумия. Костяной лес снаружи молчал, но здесь, внутри, жизнь пульсировала в каждом рваном вздохе и каждом ударе сердца, окончательно стерев грань между спасением и гибелью.