Цена независимости
Шрамы на двоих
Хвойный лес полуострова Олимпик не прощал шума. Здесь каждый шаг отзывался в кронах вековых туй глухим эхом, а влажный мох под ногами скрадывал звуки лишь до тех пор, пока подошва не натыкалась на скрытый под хвоей сухой валежник.
Они шли цепочкой. Впереди – Джон, чуть правее и сзади – Дин, замыкающим – Сэм.
Это построение не менялось годами. Оно въелось в мышечную память глубже, чем таблица умножения или правила дорожного движения. Плечо к плечу, дистанция в три ярда, стволы опущены под углом в сорок пять градусов, пальцы на скобах спусковых крючков, большие пальцы – на флажках предохранителей. Каждый вздох, каждый поворот головы был выверен до тошноты. От этой идеальной, машинной слаженности у Сэма сводило челюсти. Четыре месяца он дышал как свободный человек, а сейчас стоило отцу поднять сжатую в кулак ладонь в армейской перчатке, как тело само замерло на полушаге, сместив центр тяжести назад.
Джон остановился у провала в скальной породе.
Старый дренажный шурф пятидесятых годов зиял в склоне холма черной, заросшей черничником пастью. Деревянные крепи давно сгнили, покосились и осклизли от вечной сырости. Из глубины тянуло могильным сквозняком: застоявшейся водой, гнилой плотью и тем самым острым, едким запахом серы и паленой шерсти, от которого у Сэма мгновенно заломило в затылке.
Джон обернулся, жестами отдавая команды: «Фонари на минимум. Серебро наизготовку. Заходим клином».
Дин коротко кивнул, перехватывая помповый дробовик. Лицо старшего брата в зеленоватом полумраке казалось бледным, заострившимся, но взгляд был собранным и холодным. Никто бы со стороны не догадался, чего Дину стоил каждый шаг по пересеченной местности, как горели его исполосованные ремнем бедра и поясница под плотной тканью джинсов. Дин держал строй. Дин всегда держал строй, даже если земля уходила из-под ног.
Сэм сунул руку за пазуху, на долю секунды прижав пальцы к разорванному синему ошейнику Боунса, спрятанному во внутреннем кармане. Горло обожгло ледяной волной ярости.
– Пошли, – беззвучно одними губами скомандовал Джон и шагнул в темноту штольни.
Внутри было сыро и душно. Вода капала со свода, разбиваясь о ржавые рельсы узкоколейки. Воздух становился всё гуще с каждым пройденным десятком ярдов. Луч подствольного фонаря выхватывал из темноты развороченные деревянные ящики, обломки вагонеток и… кости.
Они лежали слоями. Черепа оленей с выломанными рогами, раздробленные лопатки коров, человеческие ребра со следами чудовищных зубов. И среди этого месива – клочья рыжевато-палевой шерсти, втоптанные в жирный, запекшийся торф.
Сэм стиснул цевье дробовика так, что побелели костяшки.
Тварь не стала ждать, пока они займут позиции.
Она не просто охотилась – она защищала свое логово. Сверху, с полусгнившего помоста под самым потолком шахты, раздался леденящий душу треск, и массивная тень рухнула вниз с грацией сорвавшейся лавины.
Удар пришелся прямо по Джону.
Тварь была огромной – девять футов пепельно-серой, жилистой плоти, вытянутая морда с оскалом тонких, загнутых игл и горящие угли глубоко посаженных глаз. Существо впечаталось в старшего Винчестера всем своим весом, выбивая из его рук дробовик. Раздался глухой, страшный звук удара человеческого тела о каменную породу: Джона швырнуло на добрых пятнадцать футов назад. Его голова с мокрым стуком врезалась в массивную дубовую балку перекрытия, и отец мешком осел на мерзлую землю, выронив фонарь.
– Папа! – крикнул Дин, вскидывая ствол, но тварь уже разворачивалась, рассекая воздух чудовищными когтями.
Джон был без сознания. На несколько минут они остались одни. Без приказов, без генерала, посреди узкой подземной ловушки.
И в эту секунду шестнадцать лет тренировок перечеркнули любые обиды.
Сэм не раздумывал. Он знал анатомию этой дряни по следу, знал ее скорость и ее ярость.
– Дин, готовь растяжку! – рявкнул Сэм, делая шаг вперед и перетягивая все внимание монстра на себя.
Он не стал стрелять картечью – в тесном пространстве рикошет от породы мог посечь их обоих. Сэм выхватил из разгрузки фальшфейер, с шипением дернул шнур. Ослепительный, ядовито-алый магниевый огонь озарил своды пещеры, брызнув искрами прямо в морду твари.
Монстр взвыл – оглушительно, пронзительно, с металлическим скрежетом в связках. Сера в его крови вспыхнула на жару, тварь отшатнулась, прикрывая глаза когтистой лапой, и Сэм, не теряя ни доли секунды, перехватил дробовик и всадил заряд тяжелого серебра ей прямо в раскрытую пасть.
Визг перешел в яростный рев. Тварь метнулась к Сэму, снося на своем пути деревянные подпорки.
Сэм ушел перекатом вправо, ободрав локоть о гравий, поднялся на одно колено и снова выстрелил, целясь по сухожилиям задних лап. Он был быстрым, невероятно гибким и подвижным, каким может быть только шестнадцатилетний подросток, подстегиваемый чистым адреналином. Он кружил вокруг монстра, оттягивая его вглубь забоя, подальше от лежащего без движения отца.
А Дин уже работал.
Несмотря на разрывающую боль в разбитом теле, старший брат двигался с пугающей, механической точностью. За считанные секунды он закрепил на уцелевших опорах штольни две канистры с концентрированным очищенным бензином, прокинул детонационный шнур и соединил его с фосфорной гранатой. Ловушка была готова – узкое горлышко тоннеля превращалось в идеальную кремационную камеру.
– Сэмми, назад! – заорал Дин во всю мощь легких. – В тоннель, живо!
Сэм не стал оборачиваться. Он швырнул догорающий фальшфейер прямо в раскрытую грудь надвигающегося чудовища и рванул назад, стелясь над самой землей.
Тварь ринулась следом, ослепленная болью и жаждой крови, не замечая блеснувшей в темноте серебряной проволоки на уровне голеней.
Когтистая лапа зацепила растяжку.
Щелкнул запал.
Дин нажал на спуск сигнального пистолета, посылая ракету прямо в канистру.
Взрыв был чудовищным. Узкое пространство штольни наполнилось ослепительной желто-белой вспышкой и громовым ударом, от которого задрожали каменные своды. Огненный смерч выплеснулся наружу, поглощая монстра целиком. Вой твари оборвался влажным хрустом лопающейся плоти и шипением горящей серы. Запахло паленым мясом, бензином и гарью.
– Папу! Хватай папу! – сквозь гул в ушах закричал Сэм, кашляя от едкого дыма.
Они подскочили к неподвижному телу Джона одновременно. Отец дышал тяжело, с хрипом, на виске темнела глубокая ссадина, сочившаяся кровью. Потолок штольни угрожающе трещал – взрыв разрушил опорные балки, с перекрытий уже сыпалась мелкая каменная крошка вперемешку с песком.
– На счет три, – выдохнул Дин, перехватывая отца под мышки с правой стороны.
– Раз, два, взяли!
Они поволокли тяжелое, массивное тело Джона к выходу, преодолевая последние сорок ярдов на пределе человеческих возможностей. Дин спотыкался, лицо его исказилось от невыносимой муки – каждый шаг с сотней килограммов мертвого груза отдавал в его избитую спину адской вспышкой боли, но хватка старшего брата не ослабла ни на миллиметр. Сэм тащил с другой стороны, упираясь ногами в скользкие камни, стискивая зубы до кровавого привкуса на деснах.
Они вывалились из пасти шурфа наружу, на мокрый снег и прелую хвою, за секунду до того, как вход в штольню с глухим рокотом обвалился, погребая под тоннами гранита и горящего дерева обугленные останки твари.
Огненный язык лизнул кроны кустарника и угас под ледяным дождем.
Сэм упал на колени рядом с отцом, жадно глотая холодный лесной воздух. Руки тряслись мелкой, непрекращающейся дрожью. Черная копоть покрывала его лицо, на щеке алела глубокая царапина от каменного осколка.
Дин стоял, согнувшись пополам, уперев ладони в колени. Он тяжело, со свистом хрипел, не в силах распрямить спину.
– Живой, – выдохнул Дин, опускаясь на корточки и нащупывая пульс на шее Джона. – Сотрясение, похоже. Пульс ровный.
Сэм посмотрел на заваленный вход в шахту. Из-под камней струилась тонкая струйка серого, зловонного дыма.
Боунс был отомщен. Но внутри Сэма не было ни триумфа, ни облегчения. Была лишь сосущая, черная пустота и тяжесть вины, которая тянула к земле сильнее любого груза.
***
Они сняли тот же захудалый мотель на выезде из города – две продавленные кровати, зеленоватые стены и тусклый торшер с треснувшим основанием.
Джон пришел в себя еще в машине, пока Дин гнал «Импалу» по раскисшей лесной колее. Отец не произнес ни слова. Он сидел на переднем сиденье, держась за разбитую голову, уставившись невидящим взглядом в темное стекло.
Когда они зашли в номер, тишина стала почти осязаемой. Она давила на плечи свинцовым куполом.
Сэм стоял у входа, прислонившись спиной к двери. Он ждал. Он был готов к тому, что сейчас начнется. Четыре месяца побега, обман, разорванная семья, потерянное оружие – счет, который Джон Винчестер выставит сыну, должен был быть сокрушительным. Сэм сжал кулаки, готовясь принять удар, готовясь кричать в ответ, отстаивать свое право на выбор, защищаться.
Джон медленно подошел к зеркалу над комодом. Потрогал пальцами опухший висок, поморщился. В отражении его глаза казались абсолютно пустыми, выгоревшими дотла. В них не было прежней ярости. Не было командного огня. Там была лишь беспросветная, бездонная усталость человека, который больше не понимал, ради чего он ведет эту войну.
Отец повернулся. Его тяжелый взгляд скользнул по Дину – бледному, неестественно застывшему у окна, – затем перешел на Сэма.
Сэм затаил дыхание, вскинув подбородок.
Джон молчал. Прошла секунда, две, десять. В комнате было слышно только, как за окном шумит мокрый асфальт под колесами редких машин.
Затем Джон молча накинул на плечи просохшую куртку, снял с крючка ключи от пикапа и шагнул к двери.
Сэм инстинктивно отступил в сторону, пропуская его.
Отец даже не посмотрел на него. Он вышел в коридор, оставив за собой запах оружейного нагара и старого пота, и тихо прикрыл дверь. Через минуту под окнами взревел мотор пикапа, захрустел гравий, и звук удаляющейся машины растворился в ночной мороси.
Джон пошел пить. Он просто ушел глушить собственное бессилие и разрушенную жизнь самым дешевым пойлом, какое сможет найти в местных барах у лесопилки. Без криков. Без допросов. Без единого слова.
Сэм медленно выдохнул. Плечи его опустились. Воздух со свистом покинул легкие, унося с собой колоссальное напряжение последних часов.
– Пронесло… – пробормотал Сэм, поворачиваясь к комнате и устало проводя ладонью по лицу. – Господи, я думал, он прямо здесь меня…
Договорить он не успел.
Воздух позади него рассекся с резким, яростным свистом. Прежде чем Сэм успел среагировать, тяжелая, как чугунный рельс, рука Дина схватила его за шиворот куртки и с размаху крутанула на сто восемьдесят градусов.
Сэм не успел даже вскрикнуть. Дин налетел на него всем телом – дико, яростно, с оскаленными зубами и бешеными, налитыми кровью глазами. Подножка была жесткой, поставленной: Сэм потерял равновесие и с глухим грохотом рухнул лицом вниз на ближайшую кровать, выбив из пыльного матраса облако затхлого воздуха.
– Дин, ты чего?! Пусти! – дернулся Сэм, пытаясь перевернуться, но Дин уже навалился сверху, прижимая его коленом между лопаток с такой силой, что ребра затрещали.
– Заткнись! – прохрипел Дин. Голос его сорвался на вибрирующий, свирепый рык, от которого по спине Сэма пробежал ледяной озноб. – Заткни свою чертову пасть, Сэмми! Думал, всё?! Думал, старик ушел, и ты соскочил, сучий ты потрох?!
Пальцы Дина действовали с пугающей, безжалостной скоростью. Он перехватил запястья брата одной рукой, скрутив их за спиной в железный замок, а второй с силой рванул пряжку ремня на джинсах Сэма.
– Дин, прекрати! С ума сошел?! Мне шестнадцать! – в панике выкрикнул Сэм, отчаянно мотая головой и пытаясь сбросить брата бедрами.
– Мне плевать, сколько тебе лет! – ревел Дин, и в его голосе звенели такие слезы и такое первобытное бешенство, что комната заходила ходуном.
Дин одним резким, грубым движением дернул джинсы брата вниз, стягивая их вместе с боксерами до колен, полностью обнажая бедра и ягодицы шестнадцатилетнего парня. Прохладный, влажный воздух номера обжег голую кожу.
Сэм замер на секунду от ошеломляющего, невыносимого стыда.
– Дин, не надо… пожалуйста…
Но раздался сухой, знакомый до жути щелчок. Дин выдернул свой собственный армейский ремень из шлевок. Плотная, тяжелая кожа взрезала тишину коротким свистом.
– Четыре месяца! – рявкнул Дин, занося руку. – Четыре гребаных месяца в аду!
*ХЛОП.*
Первый удар пришелся точно по центру ягодиц.
Боль была не просто жгучей – она была сокрушительной, чистой, взрывной. Сэм дернулся всем телом, из его горла вырвался придушенный, хриплый вскрик, утонувший в покрывале. Кожа мгновенно вспыхнула, наливаясь тяжелым, пульсирующим жаром.
*ХЛОП.*
Второй удар лег чуть ниже, захватив нежную кожу под ягодичными складками.
– Я морги проверял, ублюдок! – орал Дин, вкладывая в каждый замах весь пережитый кошмар, всю бессонницу, все литры кофе и пачки дешевых сигарет.
*ХЛОП.*
– Я под простыни мертвецам заглядывал! Я думал, тебя в канаве грызут!
*ХЛОП.*
– А ты здесь в школу ходил?! Книжки читал?! Собачку завел?!
Удары сыпались быстро, тяжело, безжалостно. Кожаный ремень свистел в воздухе, оставляя на бледной коже широкие, багровые, вздувающиеся полосы. Дин порол его не как рассерженный старший брат – он порол его так, словно выбивал саму смерть из его плоти, словно наказывал за каждую седую прядь, появившуюся на висках за эти месяцы.
*ХЛОП.*
*ХЛОП.*
Сэм вцепился пальцами в простыни, раздирая ткань ногтями. Он сжал челюсти так, что в ушах звенело. Было больно – унизительно, невыносимо, огненно больно. Крупные слезы брызнули из глаз, оставляя мокрые темные пятна на пыльном покрывале. Но после шестого или седьмого удара Сэм перестал дергаться.
Он затих, лишь вздрагивая всем телом под каждым хлестким ударом ремня.
Он не сопротивлялся. Он не проклинал Дина.
Внутри него, сквозь жгучий огонь в растерзанных ягодицах, пробивалось кристально чистое, горькое понимание: это было заслужено. Каждая эта чертова полоса, каждый взмах кожи. Он бросил Дина. Он заставил брата пройти через девять кругов персонального ада. Он жил своей тихой, чистой жизнью в мансарде, учил историю и гладил пса, пока Дин гнил за рулем «Импалы», сходя с ума от ужаса за него.
*ХЛОП.*
– Никогда… слышишь меня?! – голос Дина сорвался на рыдание, рука опустилась снова, оставляя косой багровый след на правом бедре.
*ХЛОП.*
– Никогда больше не смей исчезать! Никогда не смей бросать меня одного!
*ХЛОП.*
– Я чуть не сдох без тебя, Сэмми… Я чуть с ума не сошел…
Последний удар был самым слабым. Ремень просто шлепнул по горящей, исполосованной коже, словно у карателя внезапно кончились силы.
Дин тяжело, со свистом выдохнул и выпустил ремень из пальцев. Тот с глухим стуком упал на линолеум.
Колено Дина медленно сползло со спины Сэма. Старший брат тяжело рухнул рядом на кровать, прямо поверх покрывала, закрыв лицо ладонями. Его плечи под курткой мелко, судорожно тряслись. В комнате стоял удушливый запах горячей кожи, пыли и пота.
Сэм лежал неподвижно еще минуту, уткнувшись мокрым лицом в засаленную подушку. Задница и бедра пылали сплошным костром, каждое движение отзывалось тупой, неистовой пульсацией.
Превозмогая острую боль, Сэм медленно, неловко подтянул джинсы вместе с бельем, чувствуя, как грубая ткань трется о воспаленные полосы, заставляя шипеть сквозь зубы. Он сел на краю кровати, опустив голову, стараясь перевести дух.
В комнате не было злости. Вся ярость выгорела, оставив после себя лишь голую, незащищенную уязвимость.
Сэм шмыгнул носом, вытер слезы рукавом и повернулся к брату.
Дин сидел, сгорбившись, глядя в пол пустыми, воспаленными глазами. Его руки все еще мелко дрожали, а дыхание было прерывистым, неглубоким. И только сейчас, когда вспышка адреналина от порки улеглась, Сэм заметил, как неестественно неестественно напряжена вся фигура Дина. Как он бережет левую сторону. Как сквозь воротник его фланелевой рубашки сзади проступает темное, влажное пятно, которого не могло остаться от когтей в штольне.
– Дин… – хрипло позвал Сэм.
Дин не шелохнулся.
– Дин, посмотри на меня.
Старший брат медленно повернул голову. На его лице застыла кривая, разбитая гримаса, в которой больше не было привычной брони.
– Что? – глухо спросил Дин. – Хочешь сказать, что ненавидишь меня? Валяй. Зато ты сидишь передо мной, а не в цинковом гробу.
– Я не ненавижу тебя, – тихо, но с абсолютной, твердой уверенностью ответил Сэм. Он посмотрел прямо в зеленые глаза брата. – Я заслужил это. Каждую чертову полосу, Дин. Я… прости меня. Я был эгоистом. Я думал только о том, как мне тяжело с отцом, и не подумал, что оставляю тебя с ним один на один.
Дин моргнул. Уголок его рта нервно дернулся, он отвел взгляд, судорожно сглотнув.
– Сними рубашку, – вдруг произнес Сэм, и тон его стал требовательным, не терпящим возражений.
– Чего? – нахмурился Дин, отстраняясь. – Сдурел? У меня просто плечо ноет, я же говорил…
– Сними рубашку, Дин, – повторил Сэм, вставая на ноги. Боль в собственных ягодицах кольнула острым жаром, но он даже не обратил на нее внимания. – Ты двигаешься так уже два часа. В лесу, когда мы тащили отца, ты чуть сознание не потерял. Это не плечо.
– Сэм, отвали…
Сэм не стал слушать. Он шагнул вперед и резко, но осторожно потянул край куртки Дина, расстегивая молнию. Дин попытался перехватить его руку, но от резкого движения вскрикнул – глухо, сквозь зубы, мгновенно побледнев до синевы.
– Тихо, не дергайся, – шептал Сэм, стягивая с него кожу, а затем расстегивая пуговицы застиранной фланели. – Дай мне посмотреть.
Когда ткань лонгслива сползла со спины Дина, у Сэма перехватило дыхание. Воздух застрял в легких ледяным комом, а к горлу подкатила волна настоящей, удушающей тошноты.
Спина Дина не была просто травмирована. Она была уничтожена.
От нижнего края лопаток, через всю поясницу и уходя ниже, под пояс джинсов, тянулись десятки глубоких, багрово-черных гематом. Кожа местами лопнула, покрывшись засохшей коркой свернувшейся крови вперемешку с сукровицей. Некоторые полосы были свежими, налитыми синюшной чернотой, некоторые уже начали желтеть по краям. Четкие, параллельные линии, оставленные тяжелым, широким полотном.
И на нескольких самых страшных рубцах отчетливо читался отпечаток тяжелой прямоугольной металлической пряжки с двумя зубцами.
Армейский ремень Джона.
Сэм застыл, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Кровь зашумела в ушах так громко, что заслонила все звуки мира.
– Это… – губы Сэма задрожали, он не мог вытолкнуть слова. Он протянул руку, боясь прикоснуться, кончики пальцев замерли в дюйме от растерзанной плоти брата. – Это сделал он?
Дин не обернулся. Он сидел, уставившись в стену, сжав кулаки на коленях так, что сухожилия натянулись, как канаты.
– В Айове, – глухо, почти беззвучно произнес Дин. Голос его звучал мертво, монотонно, как сводка потерь. – После того, как я признался, что упустил тебя. Что врал ему двое суток, пытаясь найти тебя сам.
Сэм закрыл рот ладонью. Слезы, которые он только что выплакал от собственной боли, хлынули с новой, сокрушительной силой. Они жгли щеки, капая на пол.
– Дин… – вырвался из груди рваный, захлебывающийся стон.
– Он сорвался, Сэмми, – продолжал Дин, глядя в пустоту. – Я наорал на него. Сказал, что он сломал тебя. Что он фанатик и чудовище. Сказал, что лучше бы ты сдох в канаве, чем жил под его сапогом. Он… он слетел с катушек. Прижал меня коленом к кровати. Кричал, что это моя вина. Что я не справился. Что моя единственная задача была – беречь тебя.
Каждое слово Дина падало на сердце Сэма раскаленным свинцом.
Вина. Чудовищная, неподъемная вина раздавила его целиком. Это не Дин должен был лежать под этим ремнем. Это предназначалось ему. Сэм сбежал, хлопнул дверью, устроил себе уютную жизнь в лесах Вашингтона, а Дин… Дин принял на себя весь удар. Всю ярость, всю безумную тяжесть Джона Винчестера. Дин позволил отцу разорвать себя на куски, защищая выбор младшего брата.
– Господи… Дин, прости меня… – Сэм опустился на колени прямо на грязный линолеум у ног брата, уткнувшись лицом в его бедро. – Прости меня, пожалуйста… Это должен был быть я. Я должен был остаться…
Дин медленно, преодолевая скованность, опустил ладонь на голову Сэма, зарывшись пальцами в его длинные влажные волосы. Потрепал, слабо, но тепло.
– Не говори чушь, мелкий, – тихо сказал Дин. – Ты бы не выдержал. Он бы сломал тебя окончательно. А я… я привычный. Я сделан из железа, помнишь?
– Ты не из железа! – выкрикнул Сэм, поднимая заплаканное лицо. – Ты живой, Дин! Ты живой, черт тебя дери! Перестань делать вид, что тебе не больно!
Дин посмотрел на него сверху вниз, и на секунду в его глазах промелькнула та самая смертная, нечеловеческая мука, которую он прятал за наглыми шутками всю свою жизнь.
– Больно, Сэмми, – тихо признался он. – Чертовски больно.
Сэм тяжело поднялся с колен, вытирая лицо рукавом. Его движения снова стали четкими, решительными. Охотник и полевой медик взяли верх над испуганным подростком.
– Сиди смирно. Не двигайся.
Сэм метнулся в ванную, включил горячую воду, намочил два чистых полотенца. Вытащил из своего рюкзака аптечку – ту самую, которую берег все четыре месяца. Антисептическая мазь, перекись водорода, бинты, обезболивающее в ампулах.
Он вернулся в комнату, опустился на край кровати позади Дина.
– Сейчас будет щипать. Терпи.
– Давай, док, – криво усмехнулся Дин, вцепившись пальцами в край матраса. – Я не из пугливых.
Сэм начал промывать раны. Движения его длинных пальцев были поразительно нежными, выверенными до миллиметра. Он осторожно размачивал присохшую ткань лонгслива, срезая ее маленькими ножницами, смывал запекшуюся кровь, щедро заливал перекисью глубокие рассечения от пряжки. Перекись шипела, пенилась белыми хлопьями. Дин лишь тяжело вздрагивал всем корпусом, шумно втягивая воздух сквозь сжатые зубы, но не издал ни единого звука.
Сэм методично наносил толстый слой заживляющей мази на каждую багровую полосу. Запах лекарств, спирта и ромашки постепенно вытеснил из комнаты душный дух мотеля и серную гарь недавней бойни.
– Тебе нельзя было идти в лес, – негромко произнес Сэм, аккуратно накладывая стерильные марлевые салфетки на поясницу брата. – Ты едва держался на ногах. Почему ты не остался в машине?
– Потому что там был ты, – просто ответил Дин, не поворачивая головы. – И там была тварь. Я четыре месяца не знал, где ты, Сэм. Думаешь, я дал бы какому-то переросшему падальщику сожрать тебя в первый же день, как нашел?
Сэм замер. Пальцы с зажатым в них рулоном бинта дрогнули. Он сглотнул горький ком в горле и продолжил бинтовать.
Широкие полосы белого бинта ровно ложились вокруг торса Дина, стягивая разбитые мышцы, фиксируя повязки, создавая тугой, поддерживающий корсет. Сэм завязал аккуратный узел на боку, проверил натяжение.
– Готово, – тихо сказал он.
Дин медленно, с облегченным выдохом пошевелил плечами. Давление повязки уняло пульсирующий пожар, переведя острую боль в глухое, терпимое нытье.
– Спасибо, мелкий. У тебя рука легкая. Всегда была.
Сэм достал из пачки две таблетки сильного анальгетика, налил в пластиковый стаканчик воды из-под крана и протянул брату:
– Пей. И ложись. Тебе нужно спать минимум десять часов.
Дин без споров проглотил таблетки, запил залпом и тяжело, на боку, опустился на кровать, подложив руку под голову. Веки его налились свинцом почти мгновенно – тело, державшееся на чистом адреналине последние трое суток, наконец сдалось, требуя отдыха.
Сэм убрал медикаменты, собрал окровавленные бинты и выбросил их в мусорное ведро. Затем подошел ко второй кровати.
Сесть нормально он все еще не мог – ягодицы горели живым пламенем, напоминая о каждом ударе ремня, но эта боль казалась ему сейчас правильной. Очищающей. Она уравновешивала чаши весов, связывая их обратно в одно целое.
Сэм лег на живот, повернув голову в сторону брата.
В комнате снова наступила тишина. Но теперь она не была враждебной. Она была наполнена ровным, глубоким дыханием Дина, шумом дождя за окном и запахом свежих бинтов.
– Сэмми? – сонно, едва слышно позвал Дин из полумрака.
– Я здесь, Дин.
– Ты… вернешься в свой Стэнфорд?
Сэм помолчал. Он вспомнил белую мансарду, книги на столе, тихий свет зеленой лампы. Вспомнил письмо с гербом, лежащее в кармане куртки. И разорванный синий ошейник Боунса.
Мир нормальных людей никуда не делся. Он был там, за стенами этого мотеля.
Но здесь лежал Дин. С перебинтованной спиной, с глубокими тенями под глазами, разбитый и готовый умереть за него в любую секунду. И где-то в ночи пил дешевый виски их отец – сломанный, слепой генерал своей бесконечной, проклятой войны.
– Не знаю, – честно ответил Сэм. – Но прямо сейчас… я никуда не уйду. Я останусь с тобой.
Дин слабо, едва заметно улыбнулся в подушку.
– Хорошо, – выдохнул он, проваливаясь в сон. – Спи, мелкий. Я прикрою.
Сэм закрыл глаза. Впервые за четыре месяца кошмары с огнем и желтыми глазами не пришли. В темноте номера слышался только ровный стук капель по стеклу и тихое, мерное дыхание брата на соседней кровати.