← Назад к обзору

Цена независимости

Чужие имена

Стеклоочистители «Импалы» с монотонным, тупым скрипом размазывали по лобовому стеклу ледяную морось. За окном тянулась бесконечная, удушающая стена вековых сосен: влажные, мохнатые лапы деревьев смыкались над двухполосным шоссе, превращая дорогу в бесконечный зеленый тоннель.

В салоне стояла такая тишина, что звук перещелкивания поворотника казался ружейным выстрелом.

Они не разговаривали уже третьи сутки. С тех самых пор, как выехали из злополучного мотеля в Айове.

Дин сидел на пассажирском сиденье, неестественно прямо вытянув шею и стараясь не опираться спиной на кожаную обивку кресла. Каждый толчок машины на выбоинах, каждый крутой вираж отзывался в пояснице и бедрах ослепляющей, пульсирующей судорогой. Кожа под двумя слоями одежды – хлопковым лонгсливом и фланелевой рубашкой – была сплошным багрово-черным месивом из гематом и содранного эпителия. К раненому когтями гуля плечу присохла марлевая повязка, которую Дин менял в придорожных сортирах, зажимая зубами край куртки, чтобы не выть вслух.

Он не взял у отца ни одной таблетки обезболивающего. Ни единого глотка виски. Он просто терпел, глядя в боковое окно на мелькающие верстовые столбы, и внутри него тлело выжженное, мертвое пепелище.

За рулем сидел Джон.

Отец вел «Импалу» с той тяжелой, угрюмой сосредоточенностью, с какой ведут танк по вражеской территории. Пальцы с въевшимся под ногти пороховым нагаром намертво сжимали тонкий обод руля. Он не включал радио. Он не сбавлял скорости на мокрых серпантинах. На его каменном лице застыла маска абсолютного отчуждения, но Дин кожей чувствовал, как воздух вокруг отца дрожит от подавленной, ядовитой вины, которую Джон никогда в жизни не признает вслух.

Они загнали друг друга в ловушку. Сцепились намертво, переломали кости, а теперь молча ехали убивать очередную тварь, потому что ничего другого в этой жизни они делать не умели.

Старый знакомый охотник из Орегона передал Джону слух о странных смертях на самом краю полуострова Олимпик. В маленьком лесном городке Блэк-Рок пропали трое лесорубов, а неделю назад местный егерь наткнулся на останки туристической стоянки: разорванные палатки, пятна крови на ветках на высоте трех метров и обугленная, словно от удара молнии, земля. Джон решил, что это вендиго. Но вендиго не жгли траву и не заходили так близко к соленой воде пролива. Это было что-то мутировавшее, опасное и голодное. Идеальная работа, чтобы забыться в стрельбе и запахе пороха.

Зеленый металлический указатель вынырнул из тумана: «Блэк-Рок. Население 4200 человек. Добро пожаловать».

Джон сбавил газ, сворачивая на главную улицу. Городок выглядел сонным, сырым и приземистым: одноэтажные кирпичные лавки, магазины рыболовных снастей, заколоченные склады лесопилки и тяжелый, терпкий дух прелой древесины, нависший над мокрым асфальтом.

– Зайду к шерифу, – глухо, не поворачивая головы, произнес Джон. Голос его после трех дней молчания звучал ржаво. – Узнаю, где нашли последнюю стоянку. Сиди в машине.

– Мне нужен кофе, – так же сухо отозвался Дин, глядя строго перед собой. – И заправка.

Джон на секунду скосил глаза на старшего сына, словно хотел проверить, не прозвучал ли в его словах бунт, но наткнулся лишь на глухую, остекленевшую стену. Отец припарковал машину возле круглосуточного дайнера с выцветшей неоновой вывеской «У Билла». Напротив, через дорогу, виднелось приземистое здание окружного участка.

– Двадцать минут, – бросил Джон, доставая из кармана фальшивое удостоверение агента федеральной лесной службы. Хлопнула тяжелая дверь, и коренастая фигура отца растворилась в моросящей пелене дождя.

Дин остался один.

Он сидел неподвижно еще минуту, пережидая волну дурноты, накатившую после остановки. Затем, стиснув зубы до скрипа, потянулся к ручке двери. Каждое движение стоило нечеловеческих усилий: разбитая поясница натянулась, обожженные ремнем ткани протестовали против любой попытки распрямиться. Дин выбрался наружу, оперся ладонью о холодный металл крыши «Импалы» и шумно, с присвистом выдохнул морозный воздух.

Пахло хвоей. И океаном.

Дин медленно, чуть приволакивая левую ногу, подошел к углу закусочной, достал из помятой пачки сигарету и чиркнул колесиком зажигалки. Руки мелко дрожали от усталости и непрекращающейся фоновой боли. Он сделал глубокую затяжку, прислонившись плечом к деревянному столбу электропередач.

Столб был сплошь заклеен слоями старых объявлений: распродажа лесопильных станков, набор на сезонный сплав леса, предупреждения о медведях-шатунах.

Дин равнодушно скользил взглядом по размокшей от дождя бумаге, выпуская серый дым в низкое небо. Ему было плевать на этот город. Ему было плевать на вендиго. Внутри него билась одна и та же бесконечная, сводящая с ума мысль: *где Сэмми?* Прошло четыре месяца. Сто двадцать дней ада. Сто двадцать ночей, когда он просыпался от собственного шепота, зовя брата в пустых комнатах мотелей.

Очередной порыв сырого ветра шевельнул край свежего, еще не успевшего пожелтеть листа бумаги, приколотого прямо на уровне глаз Дина тремя канцелярскими кнопками.

Дин машинально опустил взгляд.

Лист был белым, плотным, явно пропущенным через офисный ксерокс. Сверху жирными буквами было выведено: «ПРОПАЛА СОБАКА». Чуть ниже – смазанная фотография крупного рыжеватого пса с умными, настороженными глазами и темной маской на морде.

Но не пес заставил сердце Дина пропустить удар, а затем сорваться в бешеный, хаотичный галоп.

Почерк.

Под фотографией шел короткий печатный текст, но номер телефона в самом низу был вписан от руки черным маркером.

Дин знал эти буквы лучше, чем свои собственные охотничьи татуировки. Он сотни раз видел, как этот узкий, идеально ровный почерк с непривычно длинными хвостиками у буквы «y» и подчеркнуто строгими перекладинами у «t» заполнял школьные тетради по физике и переписывал латинские заклинания в их походные блокноты.

Ниже номера стояло имя контактного лица:

*«Сэм Миллер. Спросить в книжной лавке Бёрка или звонить в любое время».*

Сигарета выпала из ослабевших пальцев Дина, зашипев в луже у его ботинка.

Мир вокруг словно потерял звук. Исчез шум моросящего дождя, пропал рокот проезжавшего по шоссе лесовоза, растворился стук капель по козырьку дайнера. Остался только этот белый лист бумаги и размазанные чернила.

– Сэм… – выдохнул Дин.

Это не могло быть правдой. Это была галлюцинация, порожденная недосыпом, лихорадкой от загноившейся раны и бесконечным, въевшимся в подкорку отчаянием. Совпадение. В Америке жили тысячи парней по имени Сэм Миллер.

Но почерк. Этот чертов перфекционистский почерк шестнадцатилетнего мальчишки, который ненавидел помарки и всегда выравнивал поля по линейке.

Дин рванул объявление на себя. Бумага с треском порвалась, оставив под кнопками белые треугольники углов. Пальцы смяли влажный лист.

Телефонный номер. Семь цифр с местным кодом округа Клэллам.

Дин развернулся так резко, что поясницу прошило раскаленной спицей, но он даже не заметил боли. Он бросился к телефонному автомату, висевшему на стене закусочной под ржавым жестяным навесом.

Пальцы не слушались, мелочь со звоном рассыпалась по мокрому бетону. Дин опустился на колени, пачкая джинсы в ледяной грязи, сгреб два четвертака, вбил их в прорезь автомата и дрожащей рукой снял тяжелую черную трубку.

Каждая цифра отдавалась в его черепе ударом кувалды.

Пять. Пять. Пять… Ноль. Один…

Длинный гудок.

У Дина пересохло во рту. В груди всё сжалось в такой плотный, болезненный ком, что стало нечем дышать. Он прижал трубку к уху обеими руками, упираясь лбом в холодный железный корпус автомата.

«Возьми трубку. Пожалуйста, Господи, если ты вообще существуешь, пусть это будет он. Пусть это будет он…»

Второй гудок. Щелчок.

Шорох на том конце провода. Тяжелое, прерывистое дыхание. И затем – голос.

– Алло?

Голос стал чуть глубже, в нем появилась новая, незнакомая хрипотца, но это был он. Мальчик, которого Дин баюкал на руках в горящем доме в Лоуренсе. Мальчик, ради которого он жил последние двадцать лет.

– Вы по поводу Боунса? – быстро, с отчаянной, напряженной надеждой спросил голос в трубке. – Вы его видели? Где он?

Дин задохнулся. Слёзы, которые он давил в себе последние месяцы, обожгли глаза так яростно, что перед взглядом всё поплыло в серой мути. Он открыл рот, но из горла вырвался лишь глухой, сдавленный всхлип.

– Алло? – тон на том конце мгновенно изменился. Исчезла просящая мягкость, появилась холодная, настороженная резкость охотника, почуявшего неладное. – Кто это?

– Сэмми… – прохрипел Дин.

Тишина в трубке стала абсолютной. Словно на том конце провода выключили сам воздух.

– Дин? – шепот был настолько тихим, что едва пробился сквозь помехи телефонной линии.

– Сэмми, это я, – Дин сполз спиной по стене автомата, прижимая трубку так сильно, что затрещал пластик. Голос его дрожал, ломался, слезы свободно текли по щетине, смывая дорожки копоти и грязи. – Господи, мелкий… Это ты. Ты живой. Ты живой…

– Дин… откуда… как ты нашел этот номер?

– Твое дурацкое объявление, – Дин судорожно засмеялся, и этот смех больше походил на рыдание. – Ты потерял пса, идиот. Ты расклеил свои каракули по всему городу! Сэм, где ты? Я в городе. Я стою у дайнера «У Билла». Где ты, черт тебя дери?!

– Стой там, – быстро бросил Сэм, и в его голосе прорезалась паника пополам с неистовым, захлестывающим волнением. – Никуда не уходи. Я… я в пяти минутах. Я бегу, Дин!

Короткие гудки.

Дин выронил трубку. Она повисла на витом металлическом шнуре, раскачиваясь, как маятник, глухо ударяясь о кирпичную стену.

Дин поднялся на ноги. Он не чувствовал ни содранной спины, ни ноющего плеча. Вся боль испарилась, выжженная чистым, ослепительным светом, разорвавшимся внутри грудной клетки. Четыре месяца пустоты схлопнулись в одну точку.

Он вышел на тротуар, не обращая внимания на дождь.

Прошло не больше трех минут.

Из-за угла склада пиломатериалов, срезая путь через раскисший газон, выбежала высокая фигура в темной куртке с натянутым капюшоном.

Сэм.

Он вырос. За эти четыре месяца он вытянулся еще на дюйм, плечи раздались под старой фланелью, а длинные пряди каштановых волос промокли и липли к вискам. Он бежал так, словно за ним рушилась земля, скользя ботинками по мокрой траве, не разбирая дороги.

Дин сделал шаг навстречу.

– Сэмми!

Сэм затормозил в трех шагах. Капюшон слетел с головы.

Они замерли, глядя друг на друга сквозь серую сетку дождя. Сэм выглядел измотанным: под глазами залегли тени, скулы заострились, на переносице белел старый шрам от пореза. Но в его карих глазах плескалась такая ошеломленная, беззащитная детская радость, что всё напускное взросление слетело с него в одну секунду.

– Дин… – только и успел выдохнуть Сэм.

Дин не стал ждать. Он шагнул вперед и сгреб брата в охапку с такой силой, будто собирался вдавить его обратно в свои ребра, запереть внутри, чтобы ни одна тварь в мире больше не смогла его коснуться.

Удар пришелся прямо по избитой груди и плечу, острая боль полоснула по нервам, но Дин лишь крепче сжал челюсти, зарываясь лицом в мокрую куртку брата. От Сэма пахло типографской краской, дешевым мылом, сырым лесом и… домом. Тем единственным домом, который у Дина когда-либо был.

Сэм судорожно обхватил Дина за плечи, вцепившись пальцами в ткань его кожанки. Шестнадцатилетний парень дрожал всем телом, уткнувшись носом в шею старшего брата, и его дыхание обжигало кожу горячими, прерывистыми толчками.

– Ты здесь… господи, Дин, ты здесь… – бормотал Сэм, и голос его срывался на слезы.

– Я держу тебя, мелкий. Я держу, – хрипел Дин, хлопая брата ладонью по спине, чувствуя под пальцами каждую его косточку, проверяя, цел ли, дышит ли. – Живой, сукин сын… Какой же ты идиот, Сэмми. Какой же ты чертов идиот…

Они стояли посреди мокрого тротуара, не обращая внимания на редких прохожих, цепляясь друг за друга так, словно вокруг бушевал шторм. Для Дина этот момент был подобен взрыву тысячи фейерверков: все кошмары, все морги, все бессонные ночи за рулем «Импалы» сгорели без следа. Его брат стоял перед ним. Теплый. Живой.

Наконец Дин чуть отстранился, держа Сэма за плечи на расстоянии вытянутой руки, жадно вглядываясь в его лицо.

– Дай на тебя посмотреть, – Дин криво, сквозь мокрые ресницы улыбнулся. – Ты что, на дрожжах там рос? Еще пара месяцев, и мне придется стремянку с собой таскать, чтобы дать тебе подзатыльник.

Сэм шмыгнул носом, вытирая щёку рукавом, и тоже попытался улыбнуться – той самой привычной, смущенной улыбкой, от которой у Дина окончательно отлегло от сердца.

– Сам ты шпала, – буркнул Сэм. И тут же его взгляд зацепился за бледность брата, за темные круги под его глазами и за то, как неестественно осторожно Дин держал левую руку. – Дин… ты ранен? Ты весь серый. Что с тобой?

– А, мелочи, – небрежно отмахнулся Дин, пряча гримасу боли за привычной развязной усмешкой. – Пару дней назад нарвался на пару тупых гулей в Айове. Зацепили плечо, ерунда. До свадьбы заживет.

– А двигаешься ты почему так, будто тебя катком переехали? – Сэм подозрительно прищурился, делая шаг ближе, его охотничья въедливость никуда не делась. – Спина? Ребра целы?

– Сказал же – упал неудачно, с лестницы на элеваторе слетел, – соврал Дин глазом не моргнув. В его голосе не дрогнула ни одна нотка.

Он ни за что на свете не расскажет Сэму про ту ночь в мотеле. Про армейский ремень. Про то, как Джон вбивал в него вину за побег брата, пока кожа не лопнула под ударами. Если Сэм узнает – это сожжет последний мост между ним и отцом навсегда. Сэм возненавидит Джона до конца дней, а Дин… Дин не мог этого допустить. Его задачей всегда было склеивать эту треснувшую семью, даже если клеем служила его собственная кровь.

– Забудь, – Дин слегка ткнул брата кулаком в здоровое плечо. – Лучше расскажи, какого черта ты здесь забыл? Блэк-Рок? На самом краю карты? Как ты вообще выжил, чучело?

Сэм тяжело выдохнул, опустив глаза, но на его губах блуждала странная, горькая полуулыбка:

– Снял мансарду на окраине. У одной ворчливой старухи. Пошел в местную старшую школу, Дин… Подделал документы, сказал, что дядя на лесоповале. Оценки отличные. Я подал заявку на стипендию в подготовительное отделение Стэнфорда. Мне пришел ответ, меня допустили к тестам.

Дин слушал, и внутри него боролись два абсолютно противоположных чувства: слепая, ревнивая обида за то, что Сэму действительно было хорошо без них, и безграничная, щемящая гордость за этого упрямого мальчишку, который в одиночку прогрызал себе дорогу к нормальной жизни.

– Школа, значит, – тихо произнес Дин. – Зубрила.

– Я работал в книжной лавке, – продолжал Сэм, и голос его начал теплеть. – Ночью убирал, днем таскал коробки. Мне хватало на аренду и еду. А потом… потом я нашел его.

– Кого? Твою собаку из объявления?

Лицо Сэма мгновенно помрачнело. Теплый свет в его глазах погас, сменившись той самой тяжелой, холодной тьмой, которую Дин надеялся никогда больше не увидеть на лице брата.

– Боунс, – глухо сказал Сэм. – Смесь овчарки с кем-то крупным. Он был ранен, лежал в канаве за закусочной. Я… я зашил его, Дин. Как ты меня учил. Выходил. Он жил со мной три месяца. Он спал у меня в ногах, пока я учил уроки.

– Сэмми… – осторожно начал Дин, чувствуя, куда клонит разговор.

– Он пропал четыре дня назад, – перебил Сэм, и в его голосе зазвучал металл. – В лесу за старой просекой. Я искал его. Я нашел место.

Сэм расстегнул куртку, сунул руку во внутренний карман и вытащил свернутую полоску синего нейлона с погнутой пряжкой. Протянул Дину.

Дин взял ошейник. Он был насквозь пропитан засохшей, почерневшей кровью. Пальцы мгновенно уловили тонкий, сладковатый запах тления и едва заметный серный душок.

– Черт, – выдохнул Дин, мгновенно переключаясь в режим охотника. Глаза его сузились. – Это не дикие звери.

– Не звери, – жестко подтвердил Сэм. – Круг выжженной земли футов десять в диаметре. Снег испарился. Следы когтей – четырнадцать дюймов, рудиментарная шпора сбоку, как у приматов, но анатомия человеческая. Шаг – почти семь футов. Тварь спрыгнула с кроны кедра, перекусила его пополам и уволокла тушу вглубь бурелома. На коре остались метки с серой слизью.

Дин медленно поднял глаза на брата. Пазл в его голове сошелся с пугающей, идеальной точностью.

– Необычный вендиго, – пробормотал Дин. – Информатор говорил про обугленные стоянки и серу.

– Что? – Сэм замер, его плечи мгновенно окаменели. – Какой информатор? Дин… вы здесь на охоте?

Дин не успел ответить.

Тяжелые, размеренные шаги по мокрому гравию заставили обоих парней вздрогнуть.

Из-за угла дайнера вышел Джон.

Отец держал в руках бумажный пакет с логотипом участка и стаканчик с кофе. На нем была все та же старая брезентовая куртка, плечи потемнели от дождя, а лицо казалось вырубленным из сырого гранита.

Джон остановился в десяти футах от них.

Стаканчик с кофе в его руке едва заметно дрогнул. Коричневая капля сорвалась с пластиковой крышки, упав на мокрый мысок армейского ботинка. В черных, глубоко посаженных глазах отца на долю секунды – на один крошечный, почти неуловимый миг – вспыхнуло нечто ошеломленное, дикое, похожее на судорожный вздох тонущего человека. Челюсти Джона сжались, желваки вздулись под щетиной.

Сэм застыл.

Вся детская мягкость, все слезы и теплота слетели с него в мгновение ока. Он выпрямился во весь свой рост, расправив плечи, и встретил взгляд отца в упор – тем самым тяжелым, непокорным, волчьим взглядом, из-за которого четыре месяца назад вспыхнула их последняя ссора. Пальцы Сэма машинально сжались в кулаки.

Они стояли друг напротив друга: старый солдат и сбежавший новобранец. Два абсолютно одинаковых, не знающих пощады упрямца, между которыми лежали сотни невысказанных проклятий.

Дин инстинктивно сделал полшага в сторону, смещаясь в центр, привычно закрывая собой Сэма, готовый в любую секунду принять удар на себя – словом, кулаком или телом. Боль в разбитой спине мгновенно напомнила о себе, но Дин лишь сжал зубы.

– Папа… – тихо начал Дин, пытаясь разрядить готовый взорваться воздух.

Джон не дал ему договорить.

Лицо отца снова превратилось в непроницаемую маску. Ни удивления. Ни облегчения. Ни единого слова о том, что он искал сына, что поднимал морги, что пил по ночам до белой горячки. Джон Винчестер стер все эмоции, загнав их глубоко под броню своего бесконечного крестового похода.

Он медленно перевел взгляд с Сэма на разорванный ошейник в руках Дина, затем на бумажный лист с объявлением, торчащий из кармана старшего сына.

– Значит, ты здесь, – голос Джона был ровным, сухим и холодным, как лед на лесовозной дороге.

– Я здесь, – с ледяным вызовом отчеканил Сэм, не отводя глаз.

Джон окинул младшего сына быстрым, сканирующим взглядом профессионала: оценил осанку, чистую кожу без следов укусов, крепкие руки, отсутствие страха. Охотник внутри Джона удовлетворенно зафиксировал: боеспособен. Отец внутри Джона остался нем и глух.

– Шериф подтвердил нападение в восточном секторе, – произнес Джон так буднично, будто они расстались сегодня утром за завтраком. – Тварь задрала еще двух рабочих на делянке номер четыре. Лесничество перекрывает въезды, у нас есть максимум шесть часов до того, как сюда нагонят национальную гвардию и испортят все следы.

Сэм дернул подбородком, его ноздри гневно раздулись:

– Это не вендиго. Это демон-падальщик, привязанный к рудной жиле. Земля оплавлена, потому что…

– Я знаю, что это, – жестко оборвал Джон. Он скомкал пустой стаканчик из-под кофе и швырнул его в урну у входа. Звук падения металла прозвучал как щелчок взведенного курка. – И я знаю, чем это убить. Очищенный фосфор, вымоченное в серебре железо и огонь. Много огня.

Джон сделал шаг к «Импале», открыл багажник. Запахло оружейным маслом, порохом и солью – запахом их детства, запахом их пожизненного заключения.

Отец достал из арсенала тяжелый помповый дробовик двенадцатого калибра, коробку с патронами ручной закрутки и длинное мачете в потертых кожаных ножнах. Повернулся к сыновьям.

Его взгляд на секунду задержался на лице Сэма – тяжелый, требовательный, не допускающий возражений.

– Семейные разборки оставим на потом, – отрезал Джон. – Тварь в трех милях отсюда. Она сыта, а значит, залегла на дневку в старых дренажных шурфах под лесопилкой. Сэм, ты знаешь эти места лучше нас. Где вентиляционные выходы шахт?

Сэм на секунду заколебался. В его глазах мелькнула яростная вспышка желания послать отца к черту, развернуться, уйти в свою тихую мансарду, запереть дверь и закопаться в учебники. Но затем его пальцы нащупали в кармане разорванный синий ошейник Боунса.

Кровь за кровь. Закон Винчестеров, который невозможно было вытравить ни книгами, ни нормальной жизнью.

– Западный склон хребта, – глухо ответил Сэм, делая шаг к багажнику. – Три шурфа заброшены с пятидесятых годов. Самый глубокий выходит к старому руслу ручья. Если заходить, то только оттуда, против ветра.

В глазах Джона мелькнуло скупое, едва заметное одобрение, которое он тут же погасил.

– Отлично, – Джон протянул Сэму дробовик. Тяжелое вороненое железо тускло блеснуло под серым небом. – Мобилизоваться. Пять минут на проверку снаряжения. Дин, раздай рации. Выдвигаемся на точку по моей команде.

Отец развернулся и пошел к водительской двери пикапа, бросив напоследок:

– Не отставать.

Дин посмотрел на Сэма. Младший брат стоял, сжимая в руках дробовик. Его длинные пальцы уверенно, на мышечной памяти легли на цевье и затвор. Щелкнула пружина, проверяя ход патронника. Звук был идеальным, выверенным сотнями тренировок.

Сэм поднял глаза на брата. В них больше не было слез. Там была холодная, расчетливая решимость.

– Мы убьем эту дрянь, Дин, – тихо сказал Сэм.

Дин медленно, преодолевая ноющую боль в избитом теле, натянул на лицо свою фирменную, кривую ухмылку и сжал плечо брата:

– А то как же, мелкий. Куда она, к черту, денется от Винчестеров.

«Импала» взревела мотором, разрезая влажный туман Блэк-Рока. Три тени снова скользнули в темноту леса, объединенные войной, которую никто из них не выбирал, но из которой ни один не мог уйти.