Сын
Там, где кончается свет
Тьма врат теней всегда была моим убежищем. Холодным, бескрайним пространством, где подчинялись любые законы, где миллионы воинов склоняли головы перед моим величием.
Но сейчас каждый шаг сквозь фиолетовый разлом отдавался в висках глухими ударами погребального колокола.
Я нес его на руках.
Тело Юки казалось невыносимо, противоестественно легким. Шестнадцать лет жизни, сотканные из тихого смеха, шелеста бумаги для рисования и редких смущенных улыбок, теперь умещались в неподвижный сверток, бережно укрытый полой моего темного плаща. Мои ладони, привыкшие сжимать рукояти клинков правителей и сокрушать черепа драконов, осторожно поддерживали его под спину и колени, словно я боялся повредить разбитую фарфоровую статуэтку.
Его голова безвольно покоилась на моем предплечье. Взъерошенные черные волосы слегка колыхались от движения, а бледное лицо с каждой секундой становилось все холоднее. Я не опускал взгляд вниз, туда, где под плотной тканью плаща зияла сквозная пустота. Пустота там, где должно было биться сердце.
Мы вышли из врат на заднем дворе нашего дома на окраине Сеула.
Контраст между мертвым склепом чужих богов и живым миром полоснул по обнаженным нервам страшнее любого лезвия. Стоял тихий, золотистый закат. Легкий весенний ветерок шевелил кроны кленов, которые мы сажали вместе много лет назад. В воздухе пахло свежескошенной травой, цветами жасмина и близким, мирным дождем. Где-то вдалеке щебетали птицы, провожая уходящее солнце.
Мир жил. Спокойный, сытый, защищенный мною мир продолжал дышать. И в этой безмятежности сквозила такая чудовищная, издевательская жестокость, что у меня перехватило дыхание.
Сзади раздался глухой стон и звук падения на траву.
Я обернулся. Сухо рухнул на колени прямо на зеленый газон, не удержавшись на переломанных ногах. Мой старший сын, восемнадцатилетний великан ростом под сто восемьдесят пять сантиметров, моя точная копия с такими же черными, как смоль, волосами и серыми грозовыми глазами, сейчас выглядел разбитым на куски ребенком. Его дорогая охотничья броня была расплющена, кровь капала с подбородка на зеленую траву, пачкая идеальные стебли.
– Сухо... – хрипло выдохнул мой отец, Сон Иль-Хван, опускаясь рядом с внуком. Старый воин держался лишь на остатках несокрушимой воли правителей, прижимая сломанную руку к ребрам. Его лицо было бледным, как полотно, седые пряди слиплись от крови и копоти. – Вставай, мальчик мой. Держись за меня.
– Деда... – Сухо не смотрел на него. Его грозовые глаза, затуманенные слезами и шоком, были прикованы к телу на моих руках. – Деда, я же... я же был рядом. Я должен был встать перед ним. Я должен был принять этот удар! Почему он?.. Почему не я?!
Его голос сорвался на сиплый, отчаянный крик, разорвавший тишину мирного вечера.
– Замолчи, Сухо, – глухо произнес я.
Я не узнавал собственный голос. Он звучал так, словно исходил со дна глубокого колодца — мертвый, плоский, лишенный малейшей интонации.
– Отец, но я!..
– Замолчи, – повторил я, не повышая тона, но воздух вокруг нас на мгновение замерцал фиолетовым маревом, придавливая пространство к земле. – Твоей вины здесь нет. Ничьей вины, кроме моей.
Я перевел дыхание. Воздух родного мира казался чужим, ядовитым. Каждая крупица маны внутри моего тела сжималась в тяжелый, неподвижный свинец.
Дверь террасы с тихим щелчком отворилась.
Звук был крошечным, едва слышным, но для меня он прозвучал громче разрыва пространственного барьера.
На порог вышла Ча Хэ-Ин.
Она была в простом домашнем платье кремового цвета, с волосами, собранными в небрежный хвост. На ее губах еще блуждала легкая, теплая улыбка хозяйки, ожидавшей возвращения семьи к ужину. Она сделала шаг вперед, держа в руке кухонное полотенце, но замерла на месте.
Ее охотничьи инстинкты S-ранга сработали мгновенно. Запах крови. Запах обугленной плоти. Запах первородной тьмы, который я больше не мог сдерживать внутри себя.
Полотенце выпало из ее ослабевших пальцев, бесшумно упав на деревянные доски террасы.
Взгляд Хэ-Ин метнулся по двору. Сначала она увидела Иль-Хвана, едва стоящего на ногах. Затем Сухо, залитого кровью, скорчившегося на траве. Ужас расширил ее зрачки, она рванулась вперед, но когда ее глаза встретились с моей ношей, мир для нее рухнул.
Я не двигался. Стоя во весь свой почти двухметровый рост посреди залитого закатным золотом сада, я чувствовал себя ничтожнее последнего бродяги.
– Джинву?.. – сорвался с ее губ тонкий, прерывистый шепот. Она медленно спустилась по ступенькам, словно ступала по тонкому, трещащему льду. – Что... что произошло? Сухо ранен? Иль-Хван?..
Она задавала вопросы, но сама уже знала ответ. Она смотрела только на ткань моего плаща. На крошечную прядь взъерошенных черных волос, выбившуюся из-под ткани. На неподвижную, безжизненно свисающую тонкую бледную кисть с изящными пальцами.
Пальцами шестнадцатилетнего мальчика, который еще сегодня утром рисовал эскизы в своей комнате на втором этаже.
– Джинву, покажи мне, – ее голос задрожал, срываясь на панику. – Покажи мне его. Сейчас же.
– Хэ-Ин... – попытался остановить ее подошедший Иль-Хван, протягивая здоровую руку. – Не надо... подожди...
– Отойди! – крикнула она, оттолкнув свекра с неожиданной для человека силой.
Она подбежала ко мне. Ее руки, обычно такие уверенные, когда она сжимала рукоять рапиры, тряслись мелкой дрожью. Она схватилась за край моего плаща, и я не стал сопротивляться. Я позволил ткани соскользнуть.
Вечернее солнце коснулось лица Юки.
Его фарфоровая кожа казалась почти полупрозрачной в золотых лучах заката. Черные короткие волосы растрепались, обрамляя высокий лоб. Небесно-голубые глаза были приоткрыты, но в них больше не отражалось небо. Они были пустыми, подернутыми мутной стеклянной пеленой вечного покоя.
А ниже... ниже была чудовищная, рваная дыра, перепачканная засохшей багровой коркой. Пустая грудная клетка без намека на жизнь.
Хэ-Ин замерла.
Время словно остановилось. Я слышал, как шелестят листья на ветру. Слышал прерывистый плач Сухо, упирающегося лбом в землю. Слышал, как бешено и надсадно стучит сердце моей жены — один удар, второй, третий... пока оно словно не разбилось о ребра.
Она не закричала сразу.
Она медленно протянула ладонь и коснулась щеки нашего младшего сына. Ее пальцы скользнули по холодной коже, по линии челюсти, коснулись взъерошенных волос, пытаясь пригладить их, как она делала это каждое утро.
– Юки... – позвала она тихо, ласково, как зовут ребенка, когда пора просыпаться в школу. – Юки, милый... Мама здесь. Просыпайся. Пожалуйста.
Ответа не было. Тело в моих руках оставалось неподвижным.
– Джинву... исцели его, – она подняла на меня глаза, и в них плескалось безумие. Она хватала меня за плечи, сжимала ткань моей куртки, пачкая руки в чужой и родной крови. – Ты же Монарх! Ты же можешь все! Где твои зелья? Где целители? Призови их! Немедленно призови их!
– Хэ-Ин... – только и смог выдавить я, чувствуя, как внутри разверзается бездна, пожирающая остатки моего разума.
– Призови тени! – закричала она, срываясь на истерический визг, колотя кулаками по моей каменной груди. – Сделай хоть что-нибудь! Ты обещал! Ты клялся, что с ними ничего не случится! Ты сказал, что твоя тень защитит нас от всего на свете! Где твоя сила, Сон Джинву?! Где она?!
Каждый ее удар, каждый крик вонзался в меня глубже, чем копья внешних богов. Я не защищался. Я заслужил каждый этот удар. Я стоял, опустив голову, глядя в мертвое лицо сына, и молчал.
– Он не может, мама... – сквозь рыдания прохрипел Сухо, с трудом подползая ближе. – Они сожгли его душу... Древняя магия... Отец... даже отец бессилен...
Слова старшего сына повисли в вечернем воздухе, словно погребальный саван.
Хэ-Ин застыла. Ее руки медленно опустились. Она посмотрела на меня — в мои серые глаза, в которых не осталось ничего, кроме стылой грозовой тьмы. И она поняла.
Из ее груди вырвался крик.
Это не был человеческий голос. Это был вой раненой волчицы, первобытный, раздирающий душу звук матери, потерявшей свое дитя навсегда. Ее колени подогнулись, и она рухнула на землю прямо у моих ног, уткнувшись лицом в безжизненную руку Юки. Ее рыдания сотрясали все ее тело, тонкие пальцы судорожно сжимали холодную ладонь мальчика, словно пытаясь силой передать ему собственное тепло.
Иль-Хван отвернулся, закрыв лицо дрожащей рукой. Плечи старого охотника ходили ходуном, беззвучные слезы капали на истоптанную траву.
А я продолжал стоять.
Внезапно тени на земле вокруг нас пришли в движение.
Без моего приказа. Без единого зова воли.
Из черных клякс на траве бесшумно поднялись гигантские фигуры. Берилл, опустившийся на все свои конечности, склонил голову так низко, что его хитиновая корона коснулась земли; из его фасеточных глаз сочилась багровая мана. Игрис опустился на одно колено, вонзив свой длинный меч в землю перед собой, застыв в безмолвном, скорбном карауле. Беллион, великий полководец, сжал рукоять клинка-хлыста, и его крылья бессильно волочились по пыли.
Вся моя армия — миллионы теней, запертых в измерении вечности — преклонила колени. Они чувствовали смерть того, кого их повелитель любил больше собственной жизни. Они чувствовали пустоту, которую ничто во вселенной не могло заполнить.
– Мой повелитель... – раздался в моей голове мысленный, прерывистый шепот Берилла, дрожащий от первобытной ярости и горя. – Прикажите... Только прикажите нам сжечь небеса...
Я не ответил генералу.
Я медленно опустился на одно колено рядом с Хэ-Ин. Моя свободная рука легла ей на вздрагивающее плечо. Она не сбросила ее, но лишь сильнее прижалась к руке Юки, словно пытаясь спрятаться от этой кошмарной реальности.
– Я занесу его в дом, – тихо сказал я.
– Не уноси его... – прошептала она в полузабытьи, захлебываясь слезами. – Не забирай его в темноту... Ему там холодно... Юки всегда боялся темноты...
Эти простые слова пронзили меня насквозь.
Юки действительно боялся темноты. В детстве он всегда просил оставлять ночник включенным. Он не любил мои тени. Он прятался за спину матери, когда грозные рыцари появлялись из углов комнаты, и смеялся только тогда, когда я прогонял их прочь, становясь для него просто папой.
Обычным папой. Который не смог защитить его от настоящего мрака.
– В его комнату, Хэ-Ин, – мягко, но непреклонно произнес я. – Мы положим его на кровать.
Я поднялся, удерживая легкое тело шестнадцатилетнего мальчика. Иль-Хван помог Хэ-Ин встать, поддерживая ее под руки, пока она шаталась, словно пьяная от горя. Сухо, опираясь на верного Игриса, который бережно подхватил молодого господина под плечи, с трудом заковылял следом.
Мы вошли в дом.
Здесь все дышало жизнью Юки. В прихожей стояли его белые кроссовки, на тумбочке валялся забытый блокнот с карандашными набросками городского пейзажа. На кухне на плите остывал суп, который Хэ-Ин приготовила к нашему возвращению.
Каждая деталь этого дома кричала о том, что его больше нет.
Я поднялся по деревянной лестнице на второй этаж. Ступени тихо поскрипывали под моим весом. Толкнув плечом дверь в его комнату, я замер на пороге.
Здесь пахло краской, сухой бумагой и немного мятой. На стенах висели его рисунки — он рисовал небо. Бесконечные, разные небеса: закатные, рассветные, грозовые, ясные. Такие же чистые и открытые, какими были его собственные глаза. Ростом в сто восемьдесят три сантиметра, он уже почти догнал старшего брата, но его комната все еще хранила черты невинного детства.
Я подошел к кровати и осторожно опустил Юки на покрывало.
Бережно расправил его одежду, прикрывая разорванную грудь чистым краем пледа. Я поправил его черные взъерошенные волосы, стер большим пальцем засохшую каплю крови с фарфорового виска и наконец закрыл его небесно-голубые глаза. Навсегда погружая их в сон, из которого нет пробуждения.
Хэ-Ин вошла следом и опустилась на край кровати, прижимая ладони сына к своим щекам. Она больше не кричала — у нее просто кончились силы. Только тихие, прерывистые всхлипы нарушали тишину комнаты.
Сухо замер в дверях, опираясь на косяк. Его лицо было бледнее штукатурки на стенах.
– Отец... – прошептал старший сын, глядя на меня сквозь пелену слез. – Что мы будем делать?..
Я подошел к окну.
За стеклом догорал закат. Последний луч солнца скользнул по верхушкам деревьев и окончательно угас, уступая место глубокой, холодной ночи. На небе зажглись первые звезды — далекие, равнодушные огоньки чужих миров. Миров, где обитали древние боги, посчитавшие, что они имеют право забрать жизнь моего ребенка.
Они думали, что нанесли смертельный удар Монарху Теней. Они думали, что сломали меня, заставив ползать на коленях в луже крови собственного сына.
Мои серые грозовые глаза медленно налились первозданной, абсолютной тьмой.
Воздух в комнате похолодел, но я тут же сдержал свою ману, не позволяя холоду коснуться Хэ-Ин и спящего Юки. Внутри меня больше не было скорби. Не было слез. Все они сгорели, оставив после себя лишь монолитную, несокрушимую ярость, способную переплавить само мироздание.
– Мы похороним твоего брата, – произнес я не оборачиваясь, глядя прямо в холодную бездну ночного неба. – Мы отдадим ему дань памяти, как подобает человеку.
Я сжал кулак. Внутри ладони с тихим треском лопнуло само пространство, сжавшись в микроскопическую черную дыру.
– А потом, – мой голос стал глухим, подобным подземному гулу перед концом света, – я пойду за ними. Я найду каждого апостола. Каждого бога, пославшего их в наш мир. Я выверну наизнанку их измерения, сожгу их троны и заставлю их захлебнуться собственным бессмертием.
Я повернулся и посмотрел на свою сломанную семью. На рыдающую жену. На раненого старшего сына. На мертвого шестнадцатилетнего мальчика, который больше никогда не нарисует весеннее небо.
– Они забрали его сердце, – прошептал я, и тени за моей спиной зашевелились, предвещая величайшую бойню в истории всех миров. – За это я заберу саму их вечность.