Сын
Когда умолкает смерть
Каждая секунда превратилась в каплю раскаленного свинца, медленно прожигающую ткань мироздания.
Светящиеся золотые цепи, пронзавшие мои плечи, ребра и бедра, шипели. Они были выкованы из концентрированного божественного света — первородной субстанции, созданной чужими богами специально для того, чтобы отрицать, связывать и растворять смерть. Но смерть нельзя растворить. Ее нельзя изгнать.
Потому что смерть — это не магия. Не концепция.
Смерть — это я.
Ледяная, абсолютная пустота, дремавшая в самых дальних уголках моей души со времен первого падения Асборна, пробудилась. Это был не гнев, заставляющий кровь бурлить в жилах. Нет. Это был космический холод, абсолютный нуль, вымораживающий само понятие жизни. Боль в разорванных мышцах исчезла, растворившись в черном пламени, которое больше не нуждалось в разрешении, чтобы существовать.
Золотые звенья цепей, державшие меня у колонны, дрогнули.
Сначала по ним поползла тонкая паутина черной изморози. Затем руны внешних богов замерцали, утрачивая свой слепящий блеск, тускнея, словно умирающие звезды. Они не ломались под физическим давлением — они гнили. Древний свет разлагался, обращаясь в прах под воздействием первозданного Небытия.
Апостол замер. Его безглазая хитиновая морда резко дернулась в мою сторону, а насмешливый, триумфальный стрекот застрял в разорванной пасти. Тварь почувствовала. Даже ее чужеродный, искаженный разум осознал, что барьер, на который было потрачено столько сил, больше ничего не сдерживает.
– Что... что это?.. – просипело чудовище, делая шаг назад от распростертого на полу тела моего мальчика. – Твоя мана... ты не должен... здесь нет теней!
– Мне не нужны тени, – прошептал я.
Мой голос не был громким, но стены подземелья отозвались на него гулким, протяжным стоном, будто гигантская гробница собиралась обрушиться прямо на нас.
Цепи разлетелись на миллионы черных осколков. Золотой свет осыпался на пол мертвым пеплом. Я шагнул вперед, даже не заметив, как плоть на моих ранах срослась в единое мгновение, затянутая густым фиолетово-черным туманом. При росте в сто девяносто сантиметров, сотканный из тьмы и первобытного ужаса, я больше не был охотником или правителем.
Я стал концом всего сущего.
– Отец... – донесся сзади слабый, захлебывающийся крик Сухо.
Мой старший сын, с трудом повернув окровавленную голову, смотрел на меня снизу вверх. В его серых грозовых глазах, обычно полных уверенности и юношеского огня, сейчас плескались неописуемый ужас и боль. Он смотрел не на монстра. Он смотрел на меня — и впервые в жизни боялся собственного отца.
Рядом тихо хрипел Иль-Хван, бессильно вжимаясь в расколотые плиты. Даже мой старый отец, видевший рождение и падение миров, дрожал от чудовищного гравитационного давления, которое обрушилось на зал.
Но я не смотрел на них. Я смотрел только на Юки.
Шестнадцатилетний мальчик лежал на боку в луже собственной остывающей крови. Его разорванная толстовка пропиталась багрянцем. Изуродованная грудная клетка зияла пустотой, а прекрасные небесно-голубые глаза остекленели, навеки уставившись в холодный свод чужого склепа. Его фарфоровая кожа, лишенная жизни, казалась прозрачной.
Он был мертв. Навсегда.
Его душу сожгли дотла.
– Умри, тварь! – взвизгнул Апостол, чувствуя приближение неизбежного.
Белый свет взорвался вокруг него тысячами сияющих копий. Магия внешних богов, способная стирать континенты, устремилась мне в грудь единым смертоносным потоком. Зал озарился вспышкой, превосходящей по яркости сверхновую.
Я даже не поднял руки.
Тьма вокруг меня взметнулась живой стеной, жадно впитывая божественный свет. Копья не просто разбивались — они растворялись, пожирались ненасытной бездной. Пространство согнулось, треснуло, как тонкий лед, и я мгновенно сократил расстояние между нами, используя «Поступь монарха» так, словно законов физики больше не существовало.
Апостол не успел даже взмахнуть когтистой лапой.
Мои пальцы сомкнулись на его горле — там, где секунды назад он держал моего младшего сына. Хитиновая броня, выдерживавшая удары национальных охотников, с треском промялась, словно яичная скорлупа. Я сжал руку сильнее, чувствуя, как под кожей чудовища ломаются позвонки и рвутся трахеи.
– Ты посмел, – тихо сказал я, глядя прямо в его слепую морду своими серыми грозовыми глазами, внутри которых бушевал океан черного пламени. – Ты посмел тронуть его.
Чудовище забилось, его конечности отчаянно полоснули по моим плечам и груди, но бритвенно-острые когти просто рассыпались в пыль при соприкосновении с моей кожей. Абсолютная защита правителя больше не зависела от маны — она стала законом этого пространства.
– П-пощади... – захрипела тварь через кровь и пену, вытекавшую из разорванной пасти. – Я... посланник Великих... Они найдут тебя...
– Пусть приходят, – оборвал я его. – Я вырву их сердца точно так же. Но тебя к тому моменту уже не будет даже в памяти пустоты.
Я не стал убивать его быстро. Быстрая смерть была бы величайшим милосердием, а я исчерпал все милосердие вселенной в тот момент, когда остановилось сердце Юки.
Свободной рукой я схватил правое плечо монстра — ту самую руку, которой он пробил грудь моего мальчика. И потянул.
Раздался оглушительный, тошнотворный треск. Сухожилия натягивались, лопаясь одно за другим, словно стальные тросы. Хитин трещал, мышечные волокна рвались с влажным звуком. Апостол взвыл — звук был настолько пронзительным, что каменный свод подземелья покрылся трещинами, а с потолка посыпались многотонные валуны. Я оторвал его руку целиком, бросив истекающую белесой жижей конечность на пол.
– Это за его слезы, – произнес я ровным, мертвым голосом.
Монстр дернулся, пытаясь высвободиться, но я перехватил его вторую руку. Хруст. Вой. Еще один фонтан чужеродной плоти.
– Это за его боль.
Я бил и рвал его методично, с ледяной, расчетливой жестокостью. Я ломал его ребра одно за другим, заставляя его захлебываться собственными криками. Тьма вокруг нас сгустилась настолько, что даже отголоски внешнего мира перестали существовать. Остались только я, умирающий ублюдок и вечность невыразимой агонии.
– Ты сказал, что его нельзя вернуть, – прошептал я, наклоняясь к самой морде извивающейся твари, глаза которой теперь выражали чистейший, первобытный ужас. – Ты сказал, что он сгнил.
Я вонзил пальцы в его грудную клетку. Его божественная защита рассыпалась, как сухая листва. Моя рука проникла глубоко внутрь, нащупывая пульсирующее, светящееся ядро — источник его мерзкой космической жизни.
– Посмотрим, спасет ли твой свет тебя самого.
Я сжал ядро в кулаке и медленно, наслаждаясь каждым миллиметром сопротивления, потянул наружу. Апостол забился в нечеловеческих судорогах, его тело начало распадаться на белесые светящиеся волокна прямо на глазах. Я вырвал его источник жизни с корнем, точно так же, как он поступил с моим шестнадцатилетним сыном.
– Нет... нет... – беззвучно сипели останки монстра.
– Исчезни, – приказал я.
Я раздавил ядро в руке. Черное пламя мгновенно пожрало его остатки, а затем перекинулось на тело Апостола. Оно не просто сожгло его — оно стерло саму концепцию его существования, выжигая информацию о нем из ткани пространства и времени. Тварь не попала ни в рай, ни в ад, ни в мои тени. Она просто перестала быть. Навсегда.
Наступила тишина.
Такая глубокая и страшная, какой не бывает в живом мире. Древнее подземелье, лишенное магии своего создателя, начало осыпаться. Барьеры рухнули. Связь с моим теневым измерением с оглушительным звоном восстановилась — я снова почувствовал миллионы своих верных солдат: Берилла, Игрис, Беллиона, готовых по первому зову уничтожить целые галактики.
Но мне было все равно. Миллионная армия была бесполезна. Божественная сила была бесполезна.
Я медленно повернулся.
Черная мантия Монарха отступила, возвращая мне привычный облик. Я сделал шаг к телу Юки, и ноги мои словно налились свинцом. Рост в сто девяносто сантиметров, плечи, державшие небесный свод, — сейчас я чувствовал себя согбенным стариком, не способным сделать и вздоха.
Сухо, превозмогая страшную боль, полз по полу. Его руки оставляли за собой багровые полосы на белом камне. Наследник трона теней, прекрасный воин, моя гордость — он рыдал навзрыд, не стесняясь своей слабости, размазывая кровь и слезы по бледному лицу.
– Юки... Юки, пожалуйста... – шептал он, дотянувшись дрожащими пальцами до холодной руки брата. – Пожалуйста, вставай... Прости меня... Это я виноват... Я должен был защитить тебя, я же старший... Юки...
Иль-Хван подошел сзади, тяжело опираясь на обломок меча. Старый охотник опустился на колени, его широкие плечи мелко дрожали. Он не говорил ничего. Он слишком много воевал и слишком часто видел смерть, чтобы пытаться найти хоть какие-то слова утешения. Их просто не существовало.
Я опустился на колени в лужу крови своего младшего сына.
Мои пальцы, еще мгновение назад ломавшие божественные кости, коснулись его бледной, фарфоровой щеки. Кожа была ледяной. Взъерошенные короткие черные волосы, которые он всегда отказывался укладывать, слиплись от крови. Красивое, нежное лицо шестнадцатилетнего мальчика казалось умиротворенным, словно он просто уснул, устав от жестокой шутки судьбы.
Но глаза. Эти прекрасные, чистые небесно-голубые глаза были пусты. Свет в них погас навсегда.
– Юки... – вырвалось из моей груди глухим, надтреснутым хрипом.
Я притянул его хрупкое тело к себе, прижимая к груди, пачкая собственную одежду в его крови. Я прижал его голову к своему плечу, как делал это сотни раз, когда он был маленьким, когда ему снились кошмары, когда он приходил ко мне и тихо плакал, жалуясь, что никогда не сможет стать таким же сильным, как я или Сухо.
«Папа, а ты не будешь стыдиться меня, если я останусь просто человеком?» — эхом прозвучал в моей памяти его звонкий, невинный голос из далекого прошлого.
«Никогда, мой мальчик. Ты — самое ценное, что у меня есть. Моя тень всегда защитит тебя».
Ложь. Проклятая, отвратительная ложь всемогущего идиота.
– Восстань... – прошептал я, прижимая губы к его холодному лбу.
Из моего тела вырвалась волна чистейшей маны Теневого Монарха. Я готов был отдать все. Готов был отдать половину своей сущности, расщепить собственную душу, лишь бы зацепиться за малейшую искру его сознания. Я умолял саму Вселенную.
– Восстань... Пожалуйста. Сделай это для отца. Восстань, Юки...
Тень под ним даже не шелохнулась.
Она оставалась плоской, мертвой полоской темноты. Ни искры. Ни движения. Души не было. Той яркой, теплой, солнечной искры, которая заставляла этот дом сиять, больше не существовало в ткани бытия. Антимагическое пламя Апостола выполнило свою работу безупречно: оно стерло сам чертеж его существования.
– Отец... – Сухо уткнулся лбом в плиты пола, сжимая кулаки так, что ногти вонзились в ладони до мяса. – Тварь сказала правду?.. Ты... ты действительно ничего не можешь сделать?..
Я не ответил. Я не мог произнести эти слова вслух. Сказать их значило окончательно признать поражение — поражение не перед армией монстров, а перед самим собой.
Я, повелитель смерти, стоял на коленях над телом собственного сына, абсолютно бессильный. Впервые с того дня, как я получил Систему в двойном подземелье, статус сильнейшего существа показался мне насмешкой. Чем были все мои миллионы воинов, если они не смогли спасти одного беззащитного мальчика?
– Сон Джинву... – тихо произнес Иль-Хван, и в голосе отца звенела неподдельная горечь. – Мы должны уходить. Это место нестабильно. Оно рушится.
Я поднял голову. Подземелье вокруг нас действительно стонало, стены покрывались гигантскими трещинами, а сверху с глухим грохотом падали плиты потолка. Пространственный разлом, удерживавший нас здесь, затягивался, грозя похоронить все под тоннами мертвого камня.
Медленно, с величайшей осторожностью, словно боясь разбудить спящего ребенка, я поднял Юки на руки.
Его тело было пугающе легким. Шестнадцать лет жизни, оборвавшиеся из-за чужой ненависти к его отцу. Я прижал его ближе к себе, закрыв его зияющую рану на груди полой своего темного плаща, чтобы Сухо и отец не видели этого ужаса.
– Идем домой, – тихо сказал я.
Мой голос прозвучал пусто, лишенный каких-либо эмоций. Слезы на моих щеках высохли, оставив лишь соленые дорожки поверх запекшейся крови. Серые глаза цвета грозовой тучи окончательно потемнели, став непроглядно-черными.
– Отец... как... как мы скажем маме? – прошептал Сухо, с трудом поднимаясь на ноги с помощью Иль-Хвана. Его голос дрожал от ужаса перед предстоящим кошмаром. – Что мы скажем Джин-А? Что мы скажем маме, когда вернемся... без него?..
Я замер на долю секунды, и образ Хэ-Ин, ждущей нас дома с теплым ужином, на мгновение пронзил мое сердце новой, невыносимой болью. Но даже эта боль быстро утонула в надвигающейся черной бездне.
– Я сам скажу ей, – ответил я, не оборачиваясь.
Я взмахнул рукой, и перед нами разверзлись врата теней — глубокий, колышущийся фиолетовый разлом, ведущий наружу, в наш мир, где светило солнце, где люди шли по своим делам, даже не подозревая, что их покой был куплен кровью невинного мальчика.
Прежде чем шагнуть в портал, я бросил последний взгляд на рушащийся зал древнего подземелья.
Там, во тьме внешнего космоса, были те, кто послал этого Апостола. Существа, посчитавшие, что они преподали Теневому Монарху урок. Они думали, что сломали меня, отняв то, что было мне дороже всего. Они думали, что я погружусь в траур и сложу оружие.
Они ошиблись.
Они убили человечность внутри бога. Они сожгли мост, который связывал меня со смертным миром. И теперь все, что у меня осталось — это бескрайняя тьма и вечность, которую я потрачу на то, чтобы найти каждого из них.
Я найду их миры. Я сокрушу их троны. Я заставлю их молить о той быстрой смерти, в которой они отказали моему сыну.
Прижимая к себе остывающее тело Юки, я шагнул во тьму портала, навсегда оставляя позади человека, которым когда-то был.