← Назад к обзору

шуваловы

Цена лишнего часа

Яркий, безжалостный свет потолочной люстры ударил по глазам, заставив обоих братьев синхронно зажмуриться и втянуть головы в плечи.

В комнате Влада повисла такая плотная, гнетущая тишина, что было слышно, как с тихим жужжанием остывает вентилятор новенькой приставки. Запах разогретой пиццы с салями и острым сыром, который ещё пять минут назад казался упоительно аппетитным, теперь ощущался как самое прямое и неопровержимое вещественное доказательство преступления.

Максим Шувалов стоял в дверном проёме, опёршись плечом о косяк. На нём были домашние тёмные трикотажные брюки и серая футболка, подчеркивавшая широкие плечи. Лицо отца не выражало ярости — в нём читалось лишь тяжёлое, холодное, изматывающее разочарование.

Он медленно опустил взгляд на запястье, постучал пальцем по стеклу наручных часов и негромко произнёс:

– Без двенадцати минут час ночи.

Голос прозвучал спокойно, почти буднично, но от этой интонации у Мирослава предательски дрогнули колени. Он всё ещё сидел на мягком пуфе, не в силах пошевелиться, держа в оцепеневших пальцах замасленный кусок сырного бортика.

– Пап... – начал Влад, пытаясь придать лицу своё фирменное невозмутимое выражение примерного старшего сына. – Мы просто...

– Вы просто решили, что правила в этом доме существуют для кого-то другого, – ровным тоном перебил его отец, переступая порог.

Тяжёлые шаги Максима по мягкому ковролину звучали как удары метронома. Он подошёл к столику, окинул взглядом открытую коробку из-под пиццы, пустые банки из-под газировки и два выключенных, но всё ещё тёплых геймпада.

– Значит, так. Мирослав на испытательном сроке после прошлой субботы. Задница, я так понимаю, окончательно зажила, раз в голове снова сквозняк гуляет? – Максим повернул голову к младшему сыну. Взгляд серых глаз полоснул, как бритвой.

Мирослав судорожно сглотнул, выронил злосчастную корку обратно в коробку и торопливо вскочил на ноги, вытягиваясь по струнке:

– Пап, я... мы время не заметили, честно...

– Время не заметили? – отец сделал шаг к нему, и Мирослав инстинктивно подался назад, упираясь икрами в пуф. – А язык свой поганый ты тоже случайно не заметил? Я стоял под дверью ровно три минуты. Слышал про «суку», слышал про «раскатаю», слышал про «фаталити». Ты мне что неделю назад в слезах обещал, Мирослав?

Подросток побелел. Память услужливо подкинула воспоминания о берёзовых прутьях, жгучей боли и бессонной ночи на животе. Горло перехватило спазмом, и он только покачал головой, не в силах выдавить ни звука.

– Пап, это я виноват, – неожиданно громко и чётко произнёс Влад, поднимаясь со своего места.

Пятнадцатилетний подросток был уже почти одного роста с отцом — рослый, плечистый, с правильными чертами лица. На людях Влад всегда держался безупречно, и под отцовскую руку попадал крайне редко, умея вовремя загладить вину или перевести стрелки. Но сейчас, глядя на дрожащего от ужаса брата, старший решил принять удар на себя.

– Я его позвал, – твёрдо продолжил Влад, глядя Максиму прямо в глаза. – Сказал, что ты разрешил до полуночи посидеть. Пиццу тоже я заказал на свои карманные. Мироха не при чём, он спать собирался.

В комнате снова стало тихо. Максим медленно перевёл взгляд с младшего на старшего. Бровь отца чуть приподнялась.

– Вот как? – протянул он, скрестив руки на груди. – Благородно, Влад. Очень благородно. Решил прикрыть брата? Похвально. Только врать мне не надо. Я твоего брата знаю четырнадцать лет, а тебя — все пятнадцать. Вы оба прекрасно знали, сколько времени. И оба забили на режим.

Максим тяжело вздохнул, потёр переносицу и покачал головой:

– Мать на третьем месяце. У неё токсикоз, она еле заснула в машине, пока мы ехали. Я уложил её, попросил тишины. И что я слышу со второго этажа? Крики, мат и топот. Влад, ты старший сын. Я оставил дом на тебя. На кого мне надеяться, если ты сам ведёшь себя как безответственный сопляк?

Влад опустил глаза. В этих словах упрёка было больше, чем в любом крике, и юношеское самолюбие болезненно кольнуло.

– Прости, пап, – глухо уронил он.

– Прощения, сынок, заслуживают делами, – отрезал Максим.

Пальцы отца привычным, пугающим движением опустились к поясу. Раздался негромкий щелчок пряжки. Максим неторопливо вытянул широкий кожаный ремень из шлёвок домашних брюк. Кожа сухо шуршала в тишине комнаты, и этот звук заставил обоих парней внутренне сжаться.

Мирослав вжался спиной в стену, готовый расплакаться прямо сейчас. Мысль о том, что отец снова пустит ремень в ход по его едва затянувшимся полосам, приводила его в животный ужас.

Но Максим даже не посмотрел на него. Его взгляд был прикован к первенцу.

– Ложись на кровать, Влад, – негромко, но свинцово-тяжело скомандовал отец.

Влад вздрогнул. Его красивое лицо залила краска стыда. Он не получал отцовского ремня уже больше полугода — с тех пор, как в начале зимы вернулся с вечеринки с запахом алкоголя. Влад считал себя взрослым, почти ровней родителям, и перспектива лечь под порку на глазах у младшего брата жгла больнее любого огня.

– Пап... – голос Влада дрогнул, выдавая пробивающийся сквозь напускную взрослость детский страх. – Может... может, без этого? Я всё понял. Честно. Я отработаю.

– Я сказал: ложись на кровать, – с нажимом повторил Максим, сложив ремень вдвое и перехватив его за концы. – Ты хотел отвечать как взрослый мужчина? Мужчина держит ответ за свои поступки и за тех, кого приручил. Ты подставил брата, сорвал режим и развёл балаган ночью. Пять горячих, Влад. Для прочистки совести. Сам ляжешь или помочь?

Влад сжал челюсти так, что на скулах заходили желваки. Спорить с отцом в таком состоянии было самоубийством — Максим мог утроить порцию за одно лишь дерзкое слово.

Сгорая от унижения, старший сын подошёл к широкой двуспальной кровати, сбросил тапочки и лёг животом на покрывало, уткнувшись лицом в сгиб локтя. Ткань серых домашних шорт натянулась на бёдрах.

Мирослав стоял ни жив ни мёртв, боясь даже сморгнуть.

– Считаешь вслух, – сухо напомнил Максим, подходя к кровати и занимая позицию сбоку.

В воздухе раздался короткий, хищный свист.

*ХЛЁСТ!*

Тяжёлый ремень с глухим хлопком врезался в натянутую ткань шорт. Влад судорожно дёрнулся всем телом, пальцы его намертво впились в покрывало. Удар был поставленным, плотным — отец не бил в полную силу, как бил Мирослава за прогулы и сигареты, но веса взрослого мужчины хватало с лихвой.

– Один! – сквозь зубы выдохнул Влад. Голос предательски хрипнул.

*ХЛЁСТ!*

– Два! – подросток зажмурился, чувствуя, как по бёдрам разливается яростное, пульсирующее пламя. Боль обожгла мышцы, сбивая дыхание.

*ХЛЁСТ!*

– Три!.. Пап, хватит!..

*ХЛЁСТ!*

– Четыре!.. Су... Четыре!

Максим выждал пару секунд, давая сыну прочувствовать каждый сантиметр пылающей кожи, а затем опустил ремень в пятый раз — наотмашь, точно поперёк уже горевших полос.

*ХЛЁСТ!*

– Пять!.. – Влад сдавленно охнул, уткнувшись лбом в матрас и тяжело, прерывисто задышав. Руки его мелко подрагивали, но он сдержался и не заплакал, хотя в уголках глаз предательски защипало от физической боли.

Максим медленно выпрямился, развернул ремень и одним движением вставил его обратно в шлёвки брюк, затянув пряжку.

– Вставай, – негромко бросил он.

Влад с трудом поднялся, стараясь не морщиться, хотя заднюю поверхность бёдер саднило так, словно к ним приложили раскалённую сковороду. Он сел на край кровати, опустив голову и глядя в пол.

Отец повернулся к Мирославу. Младший брат стоял белый как полотно, сжав кулаки до побелевших костяшек.

– А с тобой, герой, разговор отдельный, – произнёс Максим, и Мирослав испуганно моргнул. – Трогать я тебя сегодня не буду. Твоя шкура ещё от берёзы не отошла, грех на душу брать не хочу. Но спать ты не пойдёшь.

– Папочка... – жалобно пискнул Мирослав.

– Марш в коридор. Лицом к стене, руки за спину. Будешь стоять там ровно до двух часов ночи. Попробуешь присесть или заснуть на полу — возьму ремень и добавлю столько же, сколько Владу. Ясно?

– Ясно, пап... – покорно шмыгнул носом Мирослав и на цыпочках, боясь лишний раз потревожить отца, выскользнул за дверь.

Максим снова посмотрел на старшего сына. Тяжёлый взгляд отца чуть смягчился. Он подошёл ближе, опустил ладонь на плечо Влада и слегка сжал его.

– Приставку я забираю. На две недели. Пиццу доешь утром, если останется, – спокойно сказал Максим. – И самое главное: в шесть тридцать утра — подъём.

Влад вскинул голову, в глазах мелькнул неподдельный ужас:

– В шесть тридцать?! Пап, сейчас час ночи!

– Надо было думать в одиннадцать, сынок, – безжалостно парировал отец. – Дядя Давид заказывал две машины гравия и доски для нового забора между нашими участками. Их привезут в семь утра. Разгружать будете вы с Кириллом. Лопаты в руки — и вперёд. Может, физический труд на свежем воздухе выбьет из ваших голов дурь и научит ценить время сна. Спокойной ночи, Влад.

Отец отключил шнуры питания от консоли, подхватил приставку под мышку и вышел из комнаты, оставив дверь приоткрытой.

Влад осторожно перевернулся на бок, прижимая ладонь к горящим шортам. Садиться было чертовски неприятно. Он прислушался: в коридоре, у глухой стены возле лестницы, тихо шуршал носками Мирослав, отбывая своё часовое наказание.

– Эй, страдалец, – негромко позвал Влад через приоткрытую дверь.

– Чего? – донёсся унылый, приглушённый шёпот брата.

– Стена холодная?

– Ледяная, блин. И ноги гудят.

Влад криво усмехнулся, уткнувшись в подушку:

– Ничего, простоишь. Зато завтра на гравии согреешься. Спи давай стоя, кадет...

– Сам спи, герой, – беззлобно огрызнулся Мирослав. – Спасибо, кстати... что прикрыть пытался.

– Заткнись и стой смирно, а то батя вернётся, – проворчал Влад, но в глубине души почувствовал, как неприятный осадок от порки потихоньку сменяется привычным чувством старшего брата, который всё сделал правильно.

* * *

Утро встретило их густым, сырым туманом и пронзительным холодом конца сентября.

Будильник на телефоне отца прозвенел безжалостно. В шесть тридцать Влад с трудом оторвал голову от подушки. Тело ломило от недосыпа, бёдра после ночного ремня неприятно ныли при каждом шаге, а глаза слипались. Мирослав выглядел не лучше: после часа в углу он проспал от силы четыре часа и теперь бродил по кухне как сомнамбула, пытаясь на ощупь найти кружку для чая.

На первом этаже уже горел свет. За кухонным столом сидела Милена в тёплом шерстяном кардигане. Она пила чай с лимоном маленькими глотками, выглядя бледной, но умиротворённой. Рядом крутился сонный восьмилетний Матвей, дожевывая бутерброд с сыром.

– Доброе утро, полуночники, – негромко, с лёгкой иронией произнесла мать, когда старшие мальчишки спустились вниз.

– Привет, мам, – буркнул Влад, наливая себе воды.

– Как самочувствие? – поинтересовалась она, смерив обоих выразительным взглядом профессионального врача. – Спина не беспокоит? Сидеть удобно?

Мирослав покраснел и уткнулся носом в столешницу. Влад лишь криво усмехнулся:

– Отлично всё, мам. Лучше не бывает.

– Максим вам в термосы чай налил, на тумбе в прихожей стоит, – вздохнула Милена, и её материнское сердце всё же взяло верх: она подозвала младшего, погладила его по взъерошенным волосам и поцеловала в висок. – Одевайтесь теплее. На улице плюс девять всего. И не вздумайте халявить, дядя Давид шутить не любит.

Ровно в семь ноль-ноль на подъездной дорожке раздался тяжёлый рокот дизельного двигателя. Огромный самосвал медленно пятился задом к границе участков, оглашая посёлок противным писком аварийного сигнала. Следом за ним показалась грузовая «газель», гружённая длинными штабелями свежих сосновых досок.

Во дворе уже стояли двое братьев Шуваловых. Максим и Давид были одеты в одинаковые тёплые рабочие куртки и грубые ботинки. Давид, с широкой ухмылкой на обветренном лице, держал в руках три совковые лопаты с начищенными лезвиями.

– О, а вот и наша ударная бригада подтянулась! – звучным басом пророкотал дядя Давид, оглядывая подошедших племянников. Из-за его широкой спины показался четырнадцатилетний Кирилл — сын Давида тоже был невыспавшимся, хмурым и явно отправленным на трудотерапию в приказном порядке. – Ну что, орлы, в футбол наигрались? Теперь поиграем в игру под названием «перекидай пять тонн щебня, пока руки не отсохнут».

– Доброе утро, дядь Давид, – синхронно выдавили Влад и Мирослав.

– Для кого доброе, а для кого трудовое, – хмыкнул Максим, передавая сыновьям лопаты и плотные строительные перчатки. – Значит так, бойцы. Самосвал свалит гравий вдоль будущей линии забора. Ваша задача — раскидать его ровным слоем под подушку для фундамента и утрамбовать. Затем разгружаем доски и складываем их под навес у гаража Давида. Вопросы есть?

– А если дождь пойдёт? – робко поинтересовался Мирослав, глядя на затянутое свинцовыми тучами небо.

Давид коротко хохотнул, похлопав племянника по плечу так, что тот едва устоял на ногах:

– Пойдёт дождь — наденешь дождевик, племяш! Мокрее будешь, быстрее шевелиться начнёшь. Кирилл, вставай на левый край. Влад — по центру, как самый взрослый и сильный. Мирослав — на правый. Время пошло, мужики!

Кузов самосвала с металлическим скрежетом пополз вверх. С оглушительным грохотом многотонная серая масса гравия хлынула на землю, поднимая клубы пыли.

Первые полчаса работа казалась сущим адом. Холодный утренний воздух обжигал лёгкие, мышцы спины и рук, не привыкшие к монотонному тяжёлому труду, начали ныть уже через двадцать минут. У Влада нестерпимо жгло бёдра от каждого наклона — ночные удары ремня напоминали о себе при каждом движении лопаты. Мирослав пыхтел, с трудом поднимая тяжёлые порции щебня, а Кирилл то и дело вытирал рукавом пот со лба, тихонько матерясь себе под нос, но так, чтобы отцы, курившие в стороне возле навеса, не дай бог не услышали.

– Слышь, Влад, – прохрипел Кирилл, втыкая лопату в кучу. – Вас за че накрыли-то? Батя с утра ржал, говорит, Макс вас за плойкой в час ночи выцепил.

– Забей, – тяжело дыша, бросил Влад, с силой швыряя гравий в подготовленную траншею. – Сам дурак, надо было звук выключить. Отец ремня всыпал от души.

– Тебе?! – опешил Кирилл, уважительно присвистнув. – Ни фига себе. Тебя ж вроде не трогают обычно.

– Трогают, когда заслужишь, – буркнул Влад, выпрямляя затекшую поясницу и переводя дух. – Батя у нас один для всех. Косячишь — получай.

– Это точно, – подал голос Мирослав, утирая сопливый нос тыльной стороной грязной перчатки. – Мне вообще час в углу стоять пришлось. Ноги до сих пор как ватные.

– Ладно, нытики, работаем, – оборвал их Влад, снова берясь за черенок. – Чем быстрее раскидаем, тем быстрее жрать дадут.

К девяти часам утра туман рассеялся, и сквозь облака пробились робкие лучи осеннего солнца. Работа неожиданно пошла слаженнее. Подростковый азарт и соперничество взяли своё: парни начали соревноваться, кто быстрее очистит свой сектор. Мышцы разогрелись, холод отступил, а усталость сменилась странным, приятным чувством преодоления.

На крыльцо дома Максима вышла Вика. Тринадцатилетняя девочка была одета в спортивный костюм, волосы убраны в аккуратный хвост. В руках она несла большой эмалированный поднос, на котором стояли кружки с горячим чаем и тарелка с огромными, ещё тёплыми домашними пирожками с мясом и картошкой.

– Эй, работяги! – звонко крикнула она, спускаясь по ступенькам. – Мама сказала сделать перерыв на пятнадцать минут!

Парни бросили лопаты так, будто они были раскалены добела.

– Жратва! – взвыл Мирослав, бросаясь к скамейке под яблоней.

– Руки сначала помой, чучело, – осадил его Влад, стягивая перчатки и подходя к уличному умывальнику. Ледяная вода приятно обожгла разгорячённое лицо и грязные ладони.

Через пару минут все четверо — Влад, Мирослав, Кирилл и присоединившаяся к ним Вика — сидели на деревянной лавке, жадно поглощая горячие пирожки и запивая их крепким сладким чаем с чабрецом.

– Ну че, Вичка, как домашний арест? – подколол сестру Кирилл, откусывая половину пирожка за раз. – Полы блестят?

– Получше твоей рожи блестят, – мгновенно огрызнулась Вика, но тут же испуганно прикусила язык и покосилась на дом. По привычке вырвавшаяся дерзость заставила её вспомнить о суровом взгляде отца. – Короче, нормально всё. Маме помогаю. Сегодня на обед борщ варить будем.

– Молодец, исправляешься, – хмыкнул Влад, довольно жмурясь на солнце и жуя пирожок. Боль в мышцах стала тупой и терпимой, а горячая еда после двух часов работы на холоде казалась вкуснее любого ресторанного деликатеса.

Из-за угла гаража вышли Максим и Давид. Мужчины подошли к траншее, внимательно осмотрели проделанную работу. Давид зачерпнул ногой край гравийной подушки, проверил плотность и удовлетворённо кивнул брату:

– А ведь могут, когда захотят, Макс. Смотри, как ровно вывели. Без халтуры.

Максим подошёл к скамейке, на которой сидели подростки. Влад и Мирослав инстинктивно подобрались, выпрямляя спины, но отец лишь тепло, по-доброму усмехнулся в усы.

– Наелись? – спросил он.

– Спасибо, пап, очень вкусно, – ответил Влад.

– Маме спасибо скажете, её труды, – Максим положил руку на макушку Мирослава и слегка взъерошил ему влажные от пота волосы. – Молодцы. Хорошо идёте. Сейчас передохните ещё десять минут — и поможете нам с Давидом доски сложить. К обеду закончим.

Отец заглянул в глаза старшему сыну:

– Спина как, Влад? Живой?

– Живой, пап, – спокойно ответил тот, глядя отцу прямо в глаза. В этом взгляде больше не было обиды за ночные пять ударов ремнём — осталась только спокойная, мужская благодарность за науку и справедливость. – Доски разгрузим без проблем.

– Вот и отлично, – Максим одобрительно хлопнул его по плечу. – Вечером в баню пойдём. Всем составом. Косточки погреете, пар весь негатив выгонит. А приставку... – отец сделал паузу, и оба брата затаили дыхание. – Приставку верну в следующую субботу. Если за неделю ни одной тройки и ни одного матерного слова от вас не услышу. Договорились?

– Договорились! – в один голос выдохнули Влад и Мирослав.

Над коттеджным посёлком Шуваловых поднимался ясный, свежий осенний день. Впереди было ещё много работы, не выученных уроков и неизбежных семейных споров, но в этот момент под старыми яблонями царил тот самый прочный, нерушимый мир, который держался на железных правилах, взаимном уважении и безусловной любви строгого отца к своим непутёвым, но самым дорогим детям.