шуваловы
После грозы
В комнате Вики стоял полумрак. Плотные шторы цвета пыльной розы были задернуты, отсекая мягкий свет заходящего солнца. В доме, ещё полчаса назад сотрясавшемся от криков и слёз, теперь висела звенящая, тревожная тишина.
Вика лежала на кровати, свернувшись калачиком и уткнувшись носом в плюшевого медведя. Ноги нестерпимо ныли. Час, проведенный на коленях, и ещё час на вытянутых, негнущихся ногах у книжного шкафа превратили мышцы в сплошной пульсирующий ком. Глаза жгло от выплаканных слёз, но внутри вместо злости осталась лишь давящая, горькая пустота. Она понимала, что перегнула палку. Понимала, что матерщина в адрес матери и попытка затянуться при парнях были той чертой, которую в их семье переступать не дозволялось никому.
Дверная ручка бесшумно опустилась. Дверь приоткрылась, впуская в комнату полосу теплого коридорного света.
Вика замерла, втянув голову в плечи. Она ожидала увидеть маму с очередной порцией нравоучений или строгого дядю Давида. Но на пороге стоял отец.
Максим уже снял строгую рубашку, переодевшись в мягкий домашний лонгслив. Без ремня на поясе и без грозного металлического блеска в глазах он казался совсем другим человеком — уставшим, домашним и бесконечно родным.
Отец тихо прикрыл за собой дверь и подошёл к кровати. Матрас слегка прогнулся, когда он присел на край. Вика зажмурилась, ожидая выговора, но вместо этого почувствовала, как тяжелая, теплая ладонь мягко опустилась ей на макушку и бережно погладила спутанные волосы.
– Ну чего сжалась, егоза? – негромко, с легкой хрипотцой произнёс Максим.
Вика не выдержала. Нижняя губа предательски задрожала, и из глаз снова хлынули слёзы. Она перевернулась на спину и, закрыв лицо ладонями, тоненько, по-детски всхлипнула.
– Пап... прости меня, пожалуйста... я дура, я такая дура...
– Ну-ка, прекрати, – мягко остановил её отец. Он потянул её за запястья, убирая руки от лица, а затем наклонился и крепко, надежно прижал дочку к своей широкой груди.
Вика уткнулась носом в его плечо, пахнущее знакомым парфюмом с нотками кедра и домашним уютом. Она обхватила отца за шею тонкими руками, судорожно цепляясь за ткань его кофты, словно боялась, что он исчезнет или снова станет тем неумолимым судьей из гостиной.
– Всё, тихо, поплачь и успокаивайся, – приговаривал Максим, медленно покачивая её и гладя широкой ладонью по спине. – Отболело. Урок окончен.
– Коленки болят... – пожаловалась Вика в самое ухо отцу, шмыгая носом.
– Знаю, что болят, – вздохнул он. – Угол — штука неприятная, но действенная. Викуль, посмотри на меня.
Отец чуть отстранил её, бережно придерживая за подбородок, и заглянул в заплаканные серые глаза, так похожие на его собственные.
– Ты у меня красавица, умница, спортом занимаешься. Мама в тебе души не чает. И когда ты начинаешь лаяться, как дворовая шпана, мне просто стыдно и больно за тебя. Ты будущая женщина. Сильная, красивая, гордая. А не девка из подворотни, которая в тринадцать лет рот помоями полощет и у пацанов сигареты клянчит. Ты поняла меня?
– Поняла, пап... – искренне прошептала Вика, вытирая щёки тыльной стороной ладони. – Я больше правда никогда...
– Вот и умница. Телефон пока полежит у меня в сейфе, как договорились, дисциплина есть дисциплина. Но зла на тебя никто не держит. Мама тоже переживает, ей нервничать нельзя, помнишь?
Вика виновато кивнула.
– Иди умойся, выпей чаю с мятой и ложись, – Максим поцеловал дочь в лоб и поднялся с кровати. – Отдыхай, горе мое луковое.
Когда отец вышел, в комнате стало светлее не от ламп, а от свалившегося с души груза. Вика шумно выдохнула, чувствуя, как отпускает тупая боль в затылке.
Не прошло и пяти минут, как дверь снова приоткрылась. На этот раз без стука, но очень осторожно. В комнату проскользнул пятнадцатилетний Влад. В руках он держал стакан с апельсиновым соком и пачку шоколадного печенья, явно стащенного из кухни в обход отцовского запрета на сладкое.
– Живая, мелочь? – шепотом спросил старший брат, плотно притворяя дверь.
– Влад... – Вика слабо улыбнулась, садясь на постели и поджимая под себя всё ещё ноющие ноги.
Влад подошёл к кровати, поставил стакан на тумбочку и присел рядом. Его красивое лицо, обычно выражавшее подростковый пофигизм, сейчас было обеспокоенным. Он внимательно оглядел сестру, покачал головой и вдруг крепко, по-братски сгреб её в охапку, прижав к себе.
– Дура ты, Вичка, – вздохнул он куда-то в её макушку. – Ну вот куда ты полезла, а? Тебе острых ощущений не хватает?
– Да я просто... они бесили меня, – пробормотала Вика, уткнувшись в плечо брата. – Они дымят, важные такие, а меня мелкой считают...
Влад отпустил её, посмотрел строго и вдруг — *шлёп!* — отвесил ей звонкий, увесистый, но не жестокий подзатыльник.
– Ай! – вскрикнула Вика, прижав ладонь к затылку и возмущенно уставившись на брата. – Ты чего дерёшься?! Отец же только что простил!
– Это тебе не от отца, это от меня авансом, – сердито прищурился Влад, ткнув пальцем ей в лоб. – Ты вообще берега попутала? Тягу она просила! Ты соображаешь, дура набитая? Если бы батя тебя с этой дрянью в зубах увидел — ты бы углом не отделалась. Он бы с тебя шкуру снял, и был бы абсолютно прав! И я бы ещё добавил!
– Да не курила я! – надулась девочка, потирая место удара, хотя в глубине души понимала: брат просто испугался за неё.
– И не вздумай даже, – отрезал Влад, но тон его тут же смягчился. Он придвинул к ней печенье. – На вот, жуй быстрее, пока мать наверх не поднялась. И сок пей. А то сидит тут, страдалица комнатная.
Вика не заставила себя просить дважды: схватила печенье и с жадностью впилась в шоколад, чувствуя, как возвращаются силы.
– А Мирослав как? – с тревогой спросила она с набитым ртом. – Ему сильно влетело?
Влад помрачнел, отвел взгляд и негромко хмыкнул:
– Ему дядя Давид добавил, а батя розгами шлифанул. Короче, сидеть наш Мироха сможет примерно к следующему четвергу. Пойду я к нему, гляну, как он там.
Влад потрепал сестру по волосам, поднялся и направился к выходу. У самой двери он обернулся:
– Сладких снов, малявка. И язык свой держи на привязи.
* * *
В комнате Мирослава атмосфера была куда более мрачной. Здесь пахло не духами и печеньем, а ментоловой мазью от ушибов и резким травяным настоем, которым Милена только что обработала расчерченную багровыми полосами спину и бедра сына.
Мирослав лежал на животе, уткнувшись лицом в подушку. Плечи его изредка вздрагивали. Каждое движение отзывалось яростным, жгучим пламенем. Двадцать ударов дяди Давида ремнем и последовавшая следом порка от отца березовыми прутьями выбили из него всю спесь, всю дворовую крутизну и все нецензурные слова, казалось, на несколько лет вперёд.
Дверь тихо скрипнула. Мирослав напрягся, вцепившись пальцами в простыню.
Тяжелые шаги подошли к кровати. Максим постоял молча несколько секунд, глядя на исчерченное тело сына. В его глазах не было злорадства — только глубокая, щемящая отцовская боль, которую он никогда бы не показал во время самого наказания. Мужчина опустился на стул рядом с кроватью и положил большую, шершавую ладонь на горячее плечо мальчика.
Мирослав всхлипнул, пряча лицо глубже в ткань.
– Болит? – тихо спросил Максим.
– Болит, пап... – едва слышно, глухо выдавил парень. Голос его сел от крика во время экзекуции.
– Значит, живой, – вздохнул отец. Его рука медленно переместилась на затылок сына, бережно перебирая короткие темные волосы. – Ты думаешь, мне в радость прутья в руки брать, Мирослав? Думаешь, я удовольствие получаю, когда собственный сын подо мной криком заходится?
Мирослав помотал головой, не поднимая глаз.
– Я из тебя человека вырастить хочу, дурака кусок, – с неизбывной тоской в голосе произнес Максим. – Тебе четырнадцать. Ты красивый, сильный парень. У тебя голова на плечах есть, когда ты её включаешь. А ты её выключаешь и включаешь стадное чувство. Курить эту химию, материться при сестре, на отца помои лить за глаза... Ты кем стать хочешь? Уличным отбросом? Так я не позволю. Пока я жив, я тебе этого сделать не дам, даже если придется каждую неделю тебя драть, как сидорову козу.
– Я больше не буду, папа... – Мирослав повернул голову, глядя на отца красными, опухшими глазами. В них больше не было вызова — только раскаяние и мольба о прощении. – Я всё понял, клянусь тебе. И перед дядей Давидом извинюсь завтра же...
– Извинишься, это само собой, – Максим наклонился ниже, обнял сына за плечи, стараясь не задевать иссеченную поясницу, и крепко прижал к себе. – Всё, сынок. Забыли. Проехали. Завтра отлежишься, в понедельник в школу пойдешь со свежей головой. Маму только не расстраивай больше, ладно? Ей сейчас покой нужен.
– Ладно, пап... Спасибо.
Максим поцеловал сына в макушку, ещё раз ободряюще сжал его плечо и вышел, тихо прикрыв за собой дверь.
Не прошло и минуты, как в комнату юркнул Влад. Старший брат двигался бесшумно, как тень. Он закрыл защелку на замке, подошел к кровати и с сочувственной усмешкой посмотрел на распластанного на постели брата.
– Ну че, кадет, как боевое крещение? – протянул Влад, усаживаясь на стул верхом и складывая руки на спинке.
Мирослав скривился от попытки усмехнуться:
– Иди в задницу, Влад... Хотя нет, не надо в задницу, это слово у меня теперь психологическую травму вызывает.
Влад не сдержался и прыснул со смеху. Мирослав тоже дернул уголком губ, но тут же зашипел от резкой боли в мышцах:
– Ай, бля... то есть, ой, блин! Не смеши, сука, всё горит!
– Да я представляю, – хмыкнул Влад, доставая из кармана пачку влажных салфеток и бутылку холодной минералки. – Батя тебя, конечно, разделал под орех. Но ты сам виноват, Мироха. Ладно я — я хоть шифруюсь нормально. А вы развели табор в тридцати метрах от дома Давида! Вы реально думали, что он, старый вояка, запах черничного чизкейка за километр не учует? Вы бы ещё костер из покрышек разожгли и дискотеку включили!
Мирослав уткнулся лбом в подушку, и его плечи затряслись от беззвучного хохота, перемешанного со стонами:
– Если бы ты видел... ха-ха, ой, ай!.. видел, как он вышел из-за яблони! У него реально лицо было, как у терминатора! А когда он на мою дудку наступил... этот хруст... у меня душа в пятки ушла, клянусь!
– Давид могёт, – закивал Влад, тоже посмеиваясь. – Он Кирюху, кстати, тоже в гараже отходил неслабо. Тот сейчас у себя на коврике лежит, уроки стоя делает. Семейный подряд, блин. Братья Шуваловы на тропе войны.
– Слушай, а Вике сильно досталось? – уже серьезнее спросил Мирослав, с трудом поворачивая шею.
– Углом отделалась. Ну и я ей леща прописал для профилактики. Чтоб неповадно было с вами, идиотами, тереться.
– Правильно сделал, – вздохнул Мирослав. – Она дура мелкая. Если б батя узнал, что она просила затянуться...
– Батя бы нас с тобой закопал прямо под той яблоней, – отрезал Влад. – Так что скажи спасибо, что Давид её вовремя приструнил. Ладно, страдалец, пей воду и спи давай. Завтра легче будет.
– Влад?
– Че?
– Скинь потом домашку по алгебре. А то если я в понедельник опять пару схвачу — меня батя прямо в прихожей добьет.
Влад рассмеялся, встал со стула и легко щелкнул брата по носу:
– Скину, двоечник. Отдыхай давай.
* * *
Прошла ровно неделя.
Буря, пронесшаяся над домами Шуваловых, улеглась, оставив после себя идеальный порядок и образцово-показательное поведение младшего поколения. Оценки Мирослава внезапно поползли вверх — перспектива повторного знакомства с отцовскими розгами творила настоящие чудеса с его памятью и усидчивостью. Вика вела себя тише воды, ниже травы, добросовестно надраила весь первый этаж дома и даже не заикалась о возвращении смартфона, довольствуясь кнопочным телефоном для связи.
Была суббота, вечер. Родители уехали в гости к друзьям, забрав с собой Матвея, а Вика мирно читала заданную по литературе книгу у себя в комнате.
В просторной комнате Влада на втором этаже царил уютный полумрак, освещаемый лишь огромным экраном телевизора. В воздухе приятно пахло пиццей, которую братья тайком заказали на карманные деньги.
На полу перед телевизором, развалившись на огромных мягких пуфах-мешках, сидели Влад и Мирослав. В руках у обоих были зажаты беспроводные геймпады от новенькой PlayStation 5. На экране разворачивалась ожесточенная битва: финальные минуты матча в FIFA между мадридским «Реалом» и «Манчестер Сити».
– Давай, отдавай пас! Пас, говорю, криворукий! – орал Влад, яростно вжимая кнопки на геймпаде и подаваясь всем корпусом вперед. – Куда ты бьешь, это же Холанд, у него удар с левой как из пушки!
– Сам ты криворукий! – азартно огрызался Мирослав, ловко уходя от подката виртуального защитника. Следов от наказания уже почти не осталось, тело восстановилось, и четырнадцатилетний подросток снова был полон энергии. – Смотри и учись, студент! Мяч в девятку... на, сука! Го-о-ол!
– Эй, фильтруй базар! – Влад в шутку пихнул брата локтем в бок. – Забыл отцовские заветы? Ща ремень принесу!
– Молчу-молчу, – заржал Мирослав, победно вскидывая руки с геймпадом. – Три-два в мою пользу! Ты слит, великий геймер!
– Это был лаг, у меня стик заел! – отмахнулся Влад, бросая джойстик на пуф и потягиваясь до хруста в суставах. – Реванш давай. Ставлю сотку, что в этот раз раскатаю тебя всухую.
– Да хоть двести, карман пустой будет, – ухмыльнулся Мирослав, откусывая огромный кусок еще теплой пиццы с сырным бортиком.
Они запустили новый матч. Время в комнате словно растворилось. Один тайм сменялся другим, виртуальный футбол уступил место кровавым боям в Mortal Kombat, где Мирослав яростно пытался отомстить старшему брату за поражение в овертайме.
– На, получай фаталити! – вопил Мирослав, подпрыгивая на пуфе.
– Ага, размечтался, блок держи, щенок! – хохотал Влад, уворачиваясь от удара.
Они так увлеклись игрой, шуточными потасовками и спорами, что совершенно не заметили, как стрелка настенных часов перевалила за полночь. В коттеджном поселке давно погасли все огни, ночные тени заглядывали в окна, а тишину дома нарушали только восторженные крики братьев и звуки виртуальных ударов.
Вдруг внизу, на первом этаже, глухо щелкнул электронный замок входной двери. Затем послышался знакомый, размеренный шаг тяжелых туфель по плитке холла.
Парни замерли одновременно, словно кто-то нажал на паузу не только в игре, но и в самой реальности.
Мирослав с открытым ртом медленно повернул голову к часам. На циферблате светилось: **00:45**.
– Бля... – шепотом выдохнул Мирослав, мгновенно побелев. – Отбой был в одиннадцать.
– Выключай! – зашипел Влад, судорожно хватая пульт и вырубая телевизор. Экран мгновенно погас, погружая комнату в кромешную тьму.
В тишине дома отчетливо раздались шаги отца, поднимающегося по лестнице на второй этаж. Шаги были неторопливыми, тяжелыми и неумолимо приближались к комнате Влада.
Братья переглянулись в темноте. Мирослав рефлекторно потер поясницу, чувствуя, как внутри всё сжимается от накатывающего дежавю, а Влад нервно усмехнулся одними губами:
– Кажется, Мироха... наш чемпионат объявляется закрытым.
Дверная ручка медленно пошла вниз, и полоса коридорного света разрезала темноту комнаты. На пороге стоял Максим.