Семья
Всплеск лазури и босые пятки
Тихий, убаюкивающий гул внешнего фильтра стал новым дыханием нашей гостиной.
Прошло ровно три дня с того памятного вечера, когда кот Барон обернулся многодетной матерью Баронессой, а наши сыновья устроили в спальне дебаты о покупке диких зверей. Идея с шестисотлитровым океаном в родительской спальне была мной решительно и бесповоротно ветирована, но в просторной нише гостиной, между дубовыми книжными стеллажами и панорамным окном, все же появился компромисс.
Четырехсотлитровый аквариум из сверхпрочного закаленного стекла вписался в интерьер так идеально, словно всегда там находился.
Сухо подошел к делу с маниакальной педантичностью: лично проверил уровень кислотности воды тестовыми полосками, проконтролировал укладку белоснежного кварцевого песка и расстановку живых растений — изумрудных кустов анубиаса и перистых зарослей кабомбы. В глубине, среди гладких темных камней, покоился искусственный грот, а над всем этим великолепием мерцала мягкая, глубокая лазурно-лунная подсветка.
Стайка из трех десятков неонов синхронно рассекала толщу воды, вспыхивая ультрамариновыми и рубиновыми искрами. А на переднем стекле, вызвав бурю абсолютного восторга у Юки и Мины, методично трудились два крапчатых сомика-анциструса, забавно присасываясь круглыми ртами к прозрачной поверхности и полируя ее до скрипа.
Это действительно успокаивало.
Даже Баронесса оценила нововведение: ее плюшевый домик теперь стоял чуть поодаль, и сытая, разомлевшая кошка часами лежала, положив подбородок на бортик, и лениво следила янтарными глазами за мерцающими рыбками, пока пятеро пушистых комочков дружно сосали молоко у нее под боком.
Шум внешнего мира, вечные отчеты Ассоциации, новости о зачистках подземелий и глупые сплетни окончательно разбивались об этот тихий, водный барьер.
Дом стал абсолютной крепостью.
И этой ночью крепость принадлежала только нам.
***
Время перевалило за два часа ночи.
В квартире стояла глухая, бархатная тишина. Близнецы, вымотанные вечерними играми и наблюдением за водной фауной, уснули мгновенно, едва их вихрастые головы коснулись подушек. Мина, сладко почмокав теплым молоком из бутылочки, уснула следом, убаюканная тихой песенкой Алекса.
В нашей спальне горел лишь тусклый ночник у изголовья огромной кровати, отбрасывая теплые тени на сбитые шелковые простыни цвета мокрого асфальта.
Воздух был раскален до предела. Он дрожал, вибрировал от невыносимой, пьянящей концентрации плотского жара, смешанного с запахом озона, жженой карамели и остывающей потусторонней тьмы.
Мы не могли насытиться друг другом.
После всей этой нервотрепки последних дней — лжи Ча Хэин, вспышки ярости в Ассоциации, нашего дикого смеха над кошачьим гнездом и суеты покупок — нам обоим требовалась разрядка. Глубокая. Сокрушительная. Беспощадная. Та, что выворачивает душу наизнанку, стирая границы между двумя телами и двумя стихиями.
Алекс брал меня жадно, мощно, словно не видел вечность.
Его сто девяносто четыре сантиметра роста нависали надо мной неумолимой, прекрасной скалой. Алебастрово-белая фарфоровая кожа лоснилась от тонкой пленки пота, а по мускулистым плечам и спине, расчерченной моими ногтями, пробегали крошечные, ослепительно-синие электрические разряды. Светлые волосы на макушке окончательно сбились в безумный вихрь, выбритые виски блестели, а в левом ухе яростно позвякивали серебряные кольца при каждом его сокрушительном толчке.
– Джин… – хриплый, утробный рык сорвался с его искусанных губ прямо мне в ключицу. – Смотри на меня. Только на меня…
Я распахнул глаза, утопая в его небесно-голубой бездне.
Мои серые грозовые глаза полыхали фиолетовым огнем монарха, но сейчас в них не было холодной смерти. Там горела чистая, безудержная страсть. Я закинул ноги ему на мощные бедра, обвивая его талию, притягивая еще ближе, глубже, раскрываясь навстречу его бешеному ритму. Мои пальцы впились в рельефные мышцы его спины, сминая темную татуировку дракона, словно пытаясь оставить свои метки на самой его душе.
– Еще… – выдохнул я, запрокидывая голову на подушку и выгибаясь всем своим стодевяностосантиметровым телом, сходя с ума от тягучего, электрического покалывания, растекающегося по венам от каждого его движения. – Алекс… быстрее…
Он зарычал, теряя последние крохи контроля.
Его сильные руки вжались в матрас по обе стороны от моей головы, удерживая мой вес. Он вбивался в меня размеренно, глубоко, выбивая из моей груди сдавленные, рваные стоны, которые мы оба не в силах были сдержать. Я сплетал свои тени с его молниями — черные ленты тьмы послушно поднимались от пола, плотным звукоизолирующим куполом укрывая кровать, пока синие искры магии мужа вспыхивали в воздухе, пахнущем чистым штормом.
Мы были поглощены друг другом целиком. Растворены без остатка.
В этот момент для меня не существовало ни гравитации, ни времени, ни статуса сильнейшего существа на планете. Был только мой муж, его тяжелое дыхание, обжигающее мою шею, его бедра, впечатывающиеся в мои с глухим, влажным звуком, и неописуемое, разрывающее на части наслаждение, от которого пальцы ног сводило судорогой.
Алекс резко перехватил мои запястья, прижимая их к изголовью кровати, его глаза цвета полуденного неба потемнели до грозовой синевы:
– Ты мой… слышишь? Никому не отдам… с ума сойду, но не отдам…
– Твой, – стон сорвался с моих губ, когда он нашел внутри ту самую точку, и перед глазами взорвались сверхновые звезды. – Всегда… твой…
Кровать ритмично, тяжело скрипела под нашим напором. Простыни сбились в бесформенный ком под поясницей, воздух вокруг стал настолько плотным, что его можно было пить. Мы шли к финалу вместе, на пределе дыхания, захлебываясь общим жаром, когда внизу живота начала туго скручиваться раскаленная пружина оргазма…
И в эту самую секунду…
Скрип.
Тихий, отчетливый, абсолютно бытовой звук несмазанной дверной петли прорезал тишину комнаты.
Следом раздался мягкий, шлепающий звук босых детских пяток по паркету.
Мое восприятие, обычно способное уловить шелест крыла мотылька за километр, среагировало с опозданием на целую вечность — слишком глубоко я был погружен в ласки мужа, слишком плотно теневой барьер глушил звуки извне, будучи настроен на отражение враждебной маны. А от этих крошечных созданий не исходило ни капли угрозы.
– М-м-ф… – простонал Алекс мне в шею, готовясь сделать последний, решающий толчок. – Джин, я сейчас…
– Алекс, стой, – хрипло выдохнул я, с силой уперевшись ладонями в его мокрую от пота грудь.
– Что?.. Малыш, не сейчас, пожалуйста…
– Стой, твою мать! – зашипел я, в панике толкая стокилограммового блондина в плечи.
Алекс замер, шумно и прерывисто хватая ртом воздух, на его фарфоровом лбу пульсировала жилка, а в глазах плавало непонимание, смешанное с мучительным возбуждением.
И тут в полумраке спальни, прямо у самого края кровати, раздался тихий, жалобный детский голос:
– Па-а-ап?..
Мы оба застыли, словно пораженные заклятием паралича высшего ранга.
Медленно, с леденящим кровь ужасом, которого я не испытывал даже в тронном зале монархов, я повернул голову вправо, перегибаясь через край сбитого матраса. Алекс, тяжело дыша и все еще оставаясь внутри меня, механически опустил взгляд следом.
Прямо возле кровати, в неверном свете ночника, стояла делегация.
Впереди шмыгал носом Юки. На нем была пижама с желтыми динозаврами, черные кудри были взъерошены до состояния вороньего гнезда, фарфоровые щечки блестели от высохших слез, а огромные небесно-голубые глаза были круглыми, несчастными и полными неподдельного горя. Он крепко держался обеими ручками за край футболки брата.
Рядом стоял Сухо.
Четырехлетний ребенок, одетый в темно-синюю пижаму, держался с монументальным спокойствием, хотя его грозовые серые глаза тоже были слегка припухшими от сна. И самое невероятное — на руках у четырехлетнего Сухо, бережно прижатая к худенькому детскому плечу, восседала годовалая Мина. Девочка держала во рту соску, пальчиками судорожно вцепилась в ворот брата и сонно хлопала пушистыми ресницами, переводя взгляд с одного обнаженного отца на другого.
Секунда. Две. Три.
Тишина в спальне стала настолько абсолютной, что было слышно, как в гостиной за стеной сомик-анциструс переползает на соседний листик кабомбы.
– Твою… дивизию, – беззвучно, одними губами выдохнул Алекс, и вся кровь мгновенно отлила от его лица, оставив его бледнее мела.
– Игрит! Беру! – взревел я в своей голове, посылая теневым маршалам такой ментальный импульс ярости, от которого загробный мир должен был содрогнуться до основания. – Какого черта?! Где был периметр?!
В темноте под гардеробом немедленно задрожали две тени. В сознании раздался испуганный, подобострастный стрекот Беру:
– «М-мой Король! Великий владыка! Молодые господа проснулись в слезах! Они сказали, что идут к родителям! Мы… мы не смеем обнажать клинки и преграждать путь венценосным наследникам вашей крови! Закон теней запрещает пугать принцев!»
– «Простите нас, мой повелитель, – добавил виноватый, глухой бас Игрита. – Мы сочли, что детский плач требует родительской ласки…»
Я мысленно пообещал себе отправить обоих маршалов чистить кошачий лоток на месяц вперед.
В реальности же произошел взрыв хаотичной родительской паники.
– Одеяло! – прошипел я Алексу, судорожно извиваясь под ним. – Слезай с меня, идиот, одеяло тяни!
Алекс, запутавшись длинными ногами в простынях, сдавленно ойкнул, неловко выскользнул из меня и с грацией раненого мамонта кувыркнулся на свою половину кровати, с размаху натягивая тяжелое шелковое одеяло до самого нашего подбородка. Его сто девяносто четыре сантиметра роста сжались в комок, светлая челка упала на глаза, а сережки в ушах задрожали.
Я судорожно подоткнул покрывало со своей стороны, чувствуя, как лицо пылает адским пламенем, а внизу живота все еще пульсирует не до конца угасшее возбуждение.
– Сухо… Юки… – мой голос прозвучал неестественно высоко, но я быстро откашлялся, пытаясь вернуть тон строгого, невозмутимого главы семьи. – Вы… вы почему не спите? Что случилось?
Сухо перехватил поудобнее Мину, которая уже весила немало для четырехлетнего ребенка, но мальчик упорно держал сестру, не позволяя ей упасть. Его серые глазки серьезно посмотрели на нас из-под черной челки.
– Папа, нам кошмар приснился, – ровно произнес Сухо, хотя в его голосе проскользнула крошечная детская дрожь.
– Очень страшный! – не выдержал Юки, и из его лазурных глаз покатились две крупные, хрустальные слезинки. Он всхлипнул, вытирая нос рукавом с динозавром: – Там… там приплыли огромные рыбы с зубами! Черные-черные! И они разбили аквариум, вода залила весь пол, а потом они хотели съесть котят и утащить Мину в море! Мы проснулись, а в комнате темно… и Мина заплакала…
– Я проверил периметр, – добавил Сухо, нахмурив бровки. – Врагов не было. Но Юки плакал очень громко. Я достал Мину из кроватки, потому что она испугалась его крика. Мы пришли к вам. А дверь была приоткрыта.
Алекс рядом со мной издал тихий, задушенный стон и натянул край одеяла до самого носа, спрятав пылающее лицо. Мы забыли защелкнуть замок. В порыве страсти просто толкнули дверь ногой, понадеявшись на заклинание тишины.
– И… давно вы тут стоите? – осторожно поинтересовался я, боясь услышать ответ.
– Минуту, – честно ответил Сухо, моргнув. – Вы очень громко дышали. Папа Alex лежал на тебе, и ты стонал. Ты заболел, папа Джин? Тебе больно?
Я готов был провалиться сквозь землю. Прямо в самое глубокое подземелье S-ранга, к лавовым големам и ядовитым червям. Лишь бы не объяснять четырехлетнему ребенку с внешностью маленького Теневого Монарха, почему папа Alex лежал на мне без штанов.
– Нет, сынок… – выдавил я, с трудом сглатывая вязкую слюну и ощущая, как Алекс под одеялом беззвучно сотрясается от приступа истерического хохота, уткнувшись лбом в мой бок. – Папе… папе не больно. У папы просто… свело ногу. А папа Алекс делал мне массаж. Очень сильный магический массаж.
– Да, – послышался из-под простыни сдавленный, сиплый голос мужа. – Лечебный массаж током. Древняя методика.
Сухо с подозрением прищурился, явно анализируя полученную информацию на предмет логических нестыковок, но плачущий Юки не дал ему развить научную мысль:
– Па-а-ап! Можно к вам?! Нам страшно!
Мина на руках брата тоже внезапно надула губки, вытащила соску изо рта и протянула ко мне пухлые ручки, тоненько захныкав:
– Па-па! Буль-буль… Ба-бах!
Лед мгновенно растаял. Смущение, прерванная страсть, неловкость — все это смело волной чистой родительской нежности. Я не мог видеть слезы на лицах своих детей.
– Идите сюда, – вздохнул я, мягко улыбнувшись и откидывая край одеяла со своей стороны, следя за тем, чтобы нижняя часть наших с Алексом тел оставалась надежно скрыта простынями. – Идите к нам, разбойники.
Дважды повторять не пришлось.
Юки с проворством дикой обезьянки вскарабкался на высокий матрас, перекатился через край и с размаху уткнулся мокрым лицом мне в грудь, обхватив меня за шею тонкими ручонками. От него пахло детским мылом, ромашкой и чистым сном.
Сухо подошел к кровати, бережно опустил Мину на мягкий шелк, а затем залез сам, аккуратно устроившись между мной и притихшим Алексом.
Девочка тут же деловито поползла на чет