Русское приглашение
Баллада о сломанной аэродинамике
Утренний мороз в предгорьях Колдовстворца был не просто холодом — он казался осязаемой субстанцией, которую можно было колоть топором и подавать к столу вместо десерта.
На огромном, вымощенном белым плитняком плацу, нависавшем над бездонной пропастью, выстроились ученики четырех школ. Ветер с ледников трепал подолы мантий. И если студенты Дурмстранга еще хоть как-то держали строй благодаря тяжелым меховым полушубкам, то француженки из Шармбатона уже тихо молились всем известным святым, а гриффиндорцы натягивали шарфы до самых глаз.
Мадам Трюк, приглашенная на объединенный урок полетов в качестве «независимого эксперта и хранителя международных стандартов», гордо вышагивала перед строем. Ее желтые, ястребиные глаза горели профессиональным азартом, а начищенный до блеска серебряный свисток ритмично покачивался на груди.
Рядом с ней, скрестив руки на груди, возвышался преподаватель полетов Колдовстворца.
Змей Горыныч был одного роста с Кощеем и Ядвигой Зимовой — под два с лишним метра ледяного, смертоносного величия. Вопреки дурацким европейским сказкам, голова у него была всего одна, зато какая: грива буйных рыжих волос, хищный профиль и янтарные глаза с вертикальными, как у василиска, зрачками. Он зябко кутался в изумрудно-зеленый кафтан, надетый исключительно в угоду своему благоверному Добрыне, и всем своим видом демонстрировал, что предпочел бы спать на золоте в пещере, чем торчать здесь с иностранцами.
На плече у Змея дремал карликовый дракончик Сумрак, периодически пуская дым в сторону англичан.
– Итак, господа и дамы, – бодро начала мадам Трюк, окинув строй инспектирующим взглядом. – Сегодня мы освежим базовые принципы взаимодействия с древком. Баланс, аэродинамика, правильный захват. Я настояла, чтобы русская школа предоставила нам стандартные метлы, дабы оценить уровень подготовки на равных условиях.
Змей Горыныч при этих словах издал такой звук, словно подавился битым стеклом.
Его передернуло. Сказать по правде, в Колдовстворце на метлах летали разве что первокурсники, у которых еще не прорезалась родовая сила, да ленивые домовые, подметавшие конюшни. В нормальной славянской традиции средством передвижения могло стать буквально что угодно: от зачарованной ступы и ковра-самолета до ледяного вихря, грозовой тучи или собственного драконьего крыла. Сам Змей вообще искренне не понимал, зачем разумному существу деревянная палка между ног, если у него есть воля и небо.
Но вчера вечером Добрыня, ласково перебирая русые кудри мужа, вкрадчиво шепнул ему на ухо, что если Змей позволит детям летать на громовых стрелах или пустит их в свободное парение над бездной, то ближайшие полгода он будет питаться исключительно сырой репой, а спать пойдет в сарай к лешему.
Поэтому Змей лично обошел все отделения и скрипя зубами приказал: «Летать на палках. Тихо. Спокойно. Чтобы эти заморские цыплята не передохли от инфаркта раньше времени».
Ученики Колдовстворца приказ выполнили. Но по-своему.
Чуть поодаль от строя, прислонившись к полированному черенку древней березовой метлы, стоял Рома Горыныч. На нем была все та же объемная голубая толстовка, синие джинсы и сапфировые очки на минус пять. Венок из незабудок слегка побелел от инея.
Рома стоял на промозглом, обледенелом камне абсолютно босыми ногами. Крошечные пальцы не выражали ни малейшего неудобства, хотя сам парень мелко дрожал всем телом: драконья кровь требовала тепла, и без движения он остывал с пугающей скоростью. Нижняя половина его лица была плотно закрыта черной тканевой маской, скрывавшей бритвенно-острые зубы.
– Папа, – тихо и очень уныло позвал Рома, шмыгнув веснушчатым носом.
Змей Горыныч скосил янтарный глаз на сына:
– Что, Рыжик?
– Мне холодно. И скучно. И эта палка пахнет старым амбаром. Можно я ее расщеплю на атомы и соберу антигравитационный ранец? У меня в кармане как раз завалялись три рунических резонатора и кусок мифриловой проволоки.
– Нельзя, – сквозь зубы процедил Змей. – Твой второй отец обещал оторвать мне хвост, если мы нарушим их дурацкую конвенцию. Сказано летать на черенке — летай на черенке.
Рома тоскливо вздохнул. Повинуясь отцовскому наказу, он неохотно оседлал метлу. Но сел на нее не как положено в цивилизованном квиддиче, а боком, словно барышня в кринолине на ярмарочной карусели.
Черенок послушно взмыл в воздух, зависнув на высоте полутора метров. Рома зевнул, завел руки в карманы толстовки, а затем… просто расслабил колени и перекувырнулся назад.
В ту же секунду он повис на метле вверх тормашками. Древко застряло под коленями, полы голубой толстовки сползли на грудь, рыжие кудри свесились вниз, а очки опасно сдвинулись на кончик носа. Рома покачивался из стороны в сторону, как перезрелое яблоко на ветке, лениво разглядывая плиты плаца.
Мадам Трюк, обернувшись, поперхнулась собственным свистком.
– Мистер… Горыныч! – взвизгнула она, подлетая к нему быстрыми шагами. – Что это за вопиющее нарушение техники безопасности?! Вы сию же секунду свернете себе шею! Сядьте прямо! Захват двумя руками, корпус вперед, колени прижать к древку!
Рома, вися вниз головой, медленно перевел на нее сонный, насмешливый взгляд. Янтарные зрачки за стеклами очков сузились в тонкие ниточки.
– Мадам, при всем моем глубоком презрении к вашей архаичной механике, – глухо пробормотал он из-под маски, – центр тяжести этой деревяшки смещен на пятнадцать сантиметров в сторону хвоста. Если я сяду вперед, как вы учите, подъемная сила создаст крутящий момент, который на вираже выбросит пилота к чертям собачьим. Я вишу по законам сохранения импульса. Не мешайте мне греть колени.
– Что за чушь?! – возмутилась Трюк. – Гарри, покажи этому мальчику, как летают настоящие ловцы!
Гарри Поттер, неловко переглянувшись с Роном, толкнулся от земли на своей «Молнии». Метла отозвалась мгновенно. Гарри описал красивую, ровную дугу, заложил крутой вираж над краем пропасти, разогнался и резко затормозил, подняв вихрь снежной пыли.
Шармбатон захлопал. Мадам Трюк победно задрала подбородок:
– Вот! Идеальная посадка, чистый вход в поток, великолепный контроль!
Змей Горыныч, наблюдавший за этим маневром, медленно закрыл лицо огромной ладонью.
– Мерлин упаси... – простонал преподаватель полетов. – Он это серьезно?
– Что вас не устраивает, коллега?! – ощетинилась Трюк. – Это сложнейший элемент высшего пилотажа!
– Это позор, а не полет, – искренне, с глубокой душевной скорбью констатировал Змей. – Женщина, вы в своем уме? Он входит в вираж по широкой дуге, словно хромая корова на льду! Он теряет семьдесят процентов кинетической энергии на торможении! Если бы он летел сквозь грозовой фронт над тайгой, его бы первый же нисходящий поток размазал по скале, как соплю! По меркам Колдовстворца это уровень трехлетнего ребенка, которого уронили в крапиву!
– Да как вы смеете! – вспыхнула мадам Трюк. – Дурмстранг, покажите им дисциплину!
Виктор Крам нахмурился, оседлал метлу и рванул ввысь. Его полет был тяжелым, агрессивным, с резкими углами и давящей мощью. Он спикировал вниз, едва не задев трибуны, и выровнялся в метре от камней. Европейцы восторженно зашумели.
– Чуть лучше, – скривился Змей Горыныч, почесывая дракончика Сумрака под подбородком. – Хотя бы шею не боится сломать. Но траектория топорная, как бревно. Никакого чувства эфира. Сплошное насилие над физикой. Ху-е-та.
– Что вы сказали?! – задохнулась мадам Трюк.
– Я сказал: не впечатляет, – невинно перевел Змей, хотя стоявший рядом Саша Бессмертный зажал рот ладонью, давясь хохотом.
Саша стоял, вальяжно опираясь на метлу, обутый в свои массивные ботинки на четырехсантиметровой платформе, и лениво переругивался с Женей Зимовой.
– Спорим на три склянки яда василиска, что Рыжик сорвется первым? – шепнул Саша, сверкнув белыми белками и светящимися радужками.
– Не спорю, – хмыкнула Женя, поправляя венок из темных георгин. Ее длинные остроконечные уши забавно дернулись. – Вон, смотри, у него уже веснушки от злости зеленеют.
И это была чистая правда.
Рому Горыныча трясло. Висеть вниз головой на морозе под визгливые поучения английской тренерши, слушать восторженные охи европейцев по поводу убогих, примитивных кульбитов на магазинных вениках и подавлять собственную природу ради «международного этикета» — это было выше его сил.
Он был сыном дракона. Он в десять лет пересчитал формулы левитации, доказав, что гравитация — это всего лишь недоразумение, вызванное ленью пространства. Он был первым за пять тысяч лет, кто мог парить в небесах на собственной силе без единого заклинания.
И его учили держать черенок двумя руками.
– Знаете что? – раздался тонкий, звенящий металлом голос.
Рома резко, без единого движения руками, напряг мышцы пресса и взлетел в седло. Метла дернулась под ним, но замерла, повинуясь бешеному импульсу его ядра.
– Мистер Горыныч, немедленно опуститесь на газон! – скомандовала Трюк, поднимая свисток.
– Пошла ты к черту со своим газоном, – негромко, но с кристальной отчетливостью произнес Рома.
Он встал.
Прямо на круглый, гладкий, скользкий черенок метлы.
Босыми ступнями.
Его крошечные пальцы цепко обхватили лакированное дерево, словно птичьи когти. Рома слегка согнул колени, балансируя в воздухе, как серфер на гребне волны. Венок из незабудок съехал на лоб, растрепанные огненно-рыжие кудри взметнулись от внезапно поднявшегося ветра, а очки яростно блеснули.
– Эй, ты что творишь?! – крикнул снизу Драко Малфой, пятясь назад. – Он же разобьется!
– Рома, – предупреждающе позвал Змей Горыныч, но в его янтарных глазах уже загорелись одобрительные драконьи искры. – Мать узнает — шкуру спустит. С обоих.
– Скажешь ей, что это был научный эксперимент, папа! – крикнул Рома.
А затем он засмеялся.
Тот самый надтреснутый, сухой, безумный смех психопата-механика разорвал морозный воздух над плацем. Дурмстранговцы попятились, девочки из Шармбатона взвизгнули, а мадам Трюк окаменела с открытым ртом.
Рома топнул босой пяткой по хвосту метлы.
Воздух взорвался.
Это не было разгоном. Метла не набирала скорость постепенно, как предписывали законы британского министерства. Она рванула в зенит с чудовищным, режущим уши свистом, словно баллистическая ракета, преодолевающая звуковой барьер. Волна сжатого воздуха сбила с ног стоявшего ближе всех Рона Уизли, разметала сугробы по краям плаца и сорвала шляпу с профессора Флитвика, наблюдавшего за уроком с балкона.
– МЕРЛИНОВА БОРОДА! – заорал Гарри Поттер, задирая голову.
Рома уходил в небо по вертикальной прямой. Пятьдесят метров. Сто метров. Сто сорок.
Он стоял на летящем древке в полный рост, раскинув руки в стороны, в своей безразмерной голубой толстовке, которая хлопала на ураганном ветру, как паруса фрегата. На высоте ста шестидесяти метров над землей, где воздух был разреженным и обжигающе ледяным, метла замерла.
Внизу циклопический замок Колдовстворца казался детской игрушкой из белого камня. Иностранцы выглядели крошечными точками.
Тишина. Только свист высотного ветра и бешеный стук драконьего сердца.
Рома поправил очки на переносице. Острый шрам в виде летящего ящера на его скуле налился багровым светом.
– Скучно, – пробормотал он.
И просто шагнул вперед. В пустоту.
На плацу воцарился первобытный, нечеловеческий ужас.
– ОН ПРЫГНУЛ! – истошно завизжала Гермиона Грейнджер, закрывая лицо руками.
Мадам Трюк судорожно, до хрипоты засвистела в свой свисток, роняя слезы от паники:
– АРРЕСТО МОМЕНТУМ! ЛОВИТЕ ЕГО! КТО-НИБУДЬ, ОН РАЗОБЬЕТСЯ В ЛЕПЕШКУ!
Студенты Дурмстранга бросились к метлам, но даже Крам понимал, что на такой высоте и при такой скорости падения поймать тело физически невозможно — падающий человек снесет спасателя вместе с древком.
Даже русские студенты на секунду замерли. Саша Бессмертный выронил свою метлу, а его волчонок Тень испуганно заскулил. Женя Зимова прижала ладони к губам, широко распахнув глаза:
– Вот псих... Рыжик, ты же не всерьез?!
Один лишь Змей Горыныч не сдвинулся с места. Высокий рыжий владыка небес только тяжело вздохнул, закатил глаза и потер виски:
– Весь в меня. Никакого чувства меры. Добрыня меня точно убьет.
А Рома падал.
Сто шестьдесят метров свободного полета. Камни плаца приближались с чудовищной, смертоносной неотвратимостью. Ветер срывал с него венок из незабудок, трепал джинсы, леденил босые ступни. Земля неслась навстречу: сто метров... семьдесят... сорок...
Двадцать метров. Ученики Хогвартса уже зажмурились, готовясь услышать мокрый, кошмарный звук удара плоти о гранит.
В десяти метрах от плит Рома Горыныч сдернул с лица черную маску.
Его рот растянулся в широченном, хищном оскале, обнажая сверкающие треугольные клыки. Янтарные глаза полыхнули первородным золотом.
Парень резко, по-змеиному изогнулся в воздухе, выбросил вперед крошечные ладони и издал оглушительный, гортанный драконий рык.
Магия пространства под ним не просто затормозила — она сжалась в плотный, упругий купол. Воздух сгустился до плотности горного хрусталя. Падение Ромы прекратилось мгновенно, без малейшей инерции, словно он упал на пуховую перину.
Он плавно перевернулся в воздухе, сделал кошачье сальто и абсолютно бесшумно приземлился на обе босые ноги прямо в центр плаца.
Ни один сустав не хрустнул. Ни одна кость не дрогнула.
Следом за ним, с опозданием на три секунды, с неба со свистом прилетела брошенная метла. Рома, даже не глядя на нее, небрежно поднял руку, поймал черенок за самый кончик, крутанул его между пальцами, как тросточку, и с глухим стуком вогнал острым концом прямо в зазор между плитами.
Метла осталась стоять идеально вертикально, покачивая прутьями.
На плацу стояла такая тишина, что было слышно, как в километре отсюда с ветки падает ком сухого снега.
Мадам Трюк стояла на коленях, хватая ртом воздух, словно выброшенная на берег форель. Гарри Поттер смотрел на Рому так, будто тот только что в одиночку воскресил Годрика Гриффиндора и станцевал с ним чечетку. Драко Малфой тихо сполз по стене замка, белее свежего сугроба.
Рома натянул черную маску обратно на лицо, закрывая клыкастую улыбку. Затем он поднял руку, поймал круживший в воздухе венок из сиреневых незабудок, аккуратно водрузил его на свои кудри и зябко спрятал босые пальцы ног под кромку джинсов.
– Воздушные потоки на ста шестидесяти метрах нестабильны, – абсолютно будничным, скрипучим тоном сообщил он оцепеневшей мадам Трюк, поправляя съехавшие очки. – Температурная инверсия дает погрешность в три целых две десятых процента. Ваша методика — полное барахло, мадам. В следующий раз я полечу на ступе. В ней хотя бы есть подставка для чая и подогрев пяток.
Он повернулся к отцу:
– Папа, я могу идти? Мне Добрыня обещал показать трансфигурацию грелки.
Змей Горыныч посмотрел на сына, затем перевел взгляд на впавших в кататонию европейцев, на ошарашенного Крама и полумертвую от пережитого ужаса мадам Трюк.
Уголок тонких губ Змея дрогнул. Он медленно, с непередаваемым садистским наслаждением ухмыльнулся, обнажив такие же бритвенно-острые зубы, и потрепал сына по рыжим вихрам:
– Иди, Рыжик. Иди грейся. Зачет автоматом.
Саша Бессмертный наконец отмер, подошел к Роме и с размаху влепил ему тяжелый подзатыльник.
– Ты придурок, Горыныч! – заржал Саша, сверкая светящимися глазами. – Я чуть не поседел раньше бати!
– Отвали, Пятнышко, – фыркнул Рома, пихнув друга локтем. – Зато они теперь до конца года будут ходить под себя при звуке свистка.
Женя Зимова весело покачала головой, а филин Ух на ее плече издал одобрительный, раскатистый клекот.
Троица неторопливо побрела в сторону теплой громады замка, оставляя за собой цепочку следов: тяжелые протекторы сашиных армейских ботинок, аккуратные отпечатки жениных кед и маленькие, босые следы рыжего гения, который только что переписал законы европейской аэродинамики на глазах у всего честного мира.