Ромео или же... Джокер?
Нити раздора
Утренний свет с трудом пробивался сквозь плотные розовые шторы, окрашивая спальню седьмого клона в тревожные, багрово-пепельные тона. В доме стояла настороженная тишина. Лишь за стеной едва слышно гудели старые трубы да где-то на первом этаже тихо звякнула посуда — видимо, ранние пташки уже начали свой день.
Ромео медленно открыл глаза. Голова была тяжёлой, словно налитой свинцом, а в висках пульсировало странное, непривычное эхо. Это было не просто похмелье после бессонной ночи, полной горьких дум, — это было физическое ощущение присутствия кого-то чужого прямо под черепной коробкой.
«Доброе утро, соня, — прозвучал вкрадчивый, бархатный голос прямо в мозгу. В зеркале напротив комода на мгновение мелькнула не тень растрёпанного червонного короля, а искажённый, насмешливый лик Джокера с горящими салатовыми глазами. — Прекрасный день для того, чтобы расставить всё по своим местам, не находишь?»
Ромео сел на кровати, спустив босые ноги на пушистый ковёр. В груди всё ещё саднило от воспоминаний о вчерашнем дне. Ледяное безразличие братьев, насмешка Вару, холодные взгляды и, самое болезненное, то, как Феликс сбежал от него на кухне... Оправдания валета казались теперь лишь дешёвой ширмой, призванной скрыть их коллективную неприязнь.
– Чего ты хочешь? – тихо спросил Ромео в пустоту комнаты, зная, что собеседник услышит его без слов.
«Я хочу справедливости для тебя, мой благородный принц, — ласково, словно змей-искуситель, зашептал тринадцатый. — Надо кое-что сделать. Это очень важно. Клонам нужен урок, так что придётся чуть-чуть подпортить им вещи. Совсем немного! Всего лишь лёгкая встряска, чтобы они перестали считать себя идеальными и почувствовали вкус собственной желчи».
Ромео опустил взгляд на свои ладони. Пальцы мелко подрагивали. Где-то на самом дне души шевельнулось сомнение: портить чужие вещи? Опускаться до уровня банального вредительства? Это было так не похоже на него, на изысканного эстета и джентльмена... Но воспоминание о вчерашнем унижении, о чувстве собственной никчёмности и пустоты вспыхнуло с новой, обжигающей силой. Обида затмила голос рассудка.
– Делай как знаешь, – глухо выдохнул Ромео, чувствуя, как внутри разливается странное, щекочущее оцепенение.
«Отлично! – восторженно отозвался Джокер, и его присутствие в теле стало почти осязаемым, тёплым и удушливым одновременно. — Ромео, ты очень хороший, в отличие от других клонов. Ты единственный, кто способен понять настоящую тонкость мести и оценить красоту момента. Они слепы, а ты видишь правду».
Ромео слабо улыбнулся. Эти слова упали на израненное самолюбие, как целебный бальзам. Хоть кто-то считал его хорошим. Хоть кто-то был на его стороне.
– Спасибо, Джокер, – искренне произнёс он.
«Всегда пожалуйста, мой дорогой. А теперь расслабься... позволь мне немного порулить. Ты даже не устанешь».
Тело Ромео двигалось плавно, почти бесшумно, подчиняясь чужой, невероятно ловкой воле. Словно наблюдая за собой со стороны, седьмой клон натянул привычные кремовые брюки, жилетку и мягкие домашние туфли. Дверь спальни отворилась без единого скрипа.
В коридоре второго этажа никого не было. Джокер действовал расчётливо и хладнокровно, словно опытный карточный шулер, просчитывающий колоду на десять ходов вперёд.
Первой целью стала мастерская-кабинет Куромаку. Второй клон в этот час обычно совершал утреннюю пробежку или уходил на кухню варить свой строго выверенный кофе. Замок на двери поддался лёгкому щелчку невидимой магии Джокера. Внутри царил безупречный, педантичный порядок: стопки книг, чертежи, разложенные по миллиметрам, и на рабочем столе — гордость Куромаку, сложный многофункциональный анализатор электрических цепей, над которым клон корпел последние три недели.
«Какая занудная безвкусица, — хмыкнул Джокер. Пальцы Ромео ловко скользнули к ящику стола, откуда достали острые кусачки».
Один короткий, безжалостный щелчок — и толстый пучок разноцветных проводков на задней панели прибора превратился в бесполезные обрубки. Затем Джокер, тихо посмеиваясь внутри, заставил тело Ромео выскользнуть из кабинета и направиться к комнате Пика. Дверь пикового короля была приоткрыта — тот уже спустился вниз в спортзал. Джокер скользнул внутрь, бросил тяжелые плоскогубцы с изоляционными ручками прямо под кровать восьмого, оставив их рукоятку предательски торчать из-под покрывала, а на тумбочке, как бы случайно, оставил крошечный обрывок медной проволоки.
Следующей жертвой стала комната Зонтика. Шестой клон сладко спал, свернувшись калачиком под тремя одеялами. Его любимый, драгоценный голубой шарф — символ спокойствия и защиты от жестокого внешнего мира — аккуратно висел на спинке стула.
«А вот и краска нашего зелёного шутника... Как предусмотрительно он оставил открытую банку в коридоре на прошлой неделе», — хихикнул Джокер.
Секунда — и на нежную лазурную шерсть щедро плеснула едкая, ядовито-зелёная гуашь, мгновенно впитываясь в волокна и расползаясь безобразной, кричащей кляксой. Ромео внутри своего сознания испуганно ойкнул:
«Джокер, но Зонтик... он же такой ранимый...»
«Он вчера молчал вместе со всеми, Ромео! – жестко отрезал тринадцатый. — Он смотрел в пол и даже не пискнул в твою защиту. Трусость заслуживает наказания не меньше, чем откровенная злоба. Терпи, мы учим их жизни!»
Финальным аккордом стала кухня. Там приятно пахло ванилью и корицей. Феликс, очевидно, проснулся раньше всех, чтобы загладить вчерашнюю неловкость: на столе лежали формочки для выпечки, а в духовке уже поднималось аккуратное, фигурное печенье в виде звёздочек и сердечек. Сам Феликс ненадолго отлучился — кажется, пошёл в кладовку за сахарной пудрой.
Джокер подошёл к современной электрической плите. Взгляд Ромео упал на регулятор температуры. Стояло стандартное значение — сто восемьдесят градусов.
«Слишком холодно для настоящей страсти, не находишь?» — оскалился внутренний голос.
Рука Ромео потянулась к ручке. Плавное движение — и указатель повернулся до предела, на безумные, немыслимые триста семьдесят градусов в режиме максимального конвекционного гриля.
«Дело сделано. А теперь — на диван, с книгой в руках, как подобает истинному джентльмену».
***
Ближе к полудню тишина в доме лопнула, как перезрелый нарыв.
Ромео сидел в гостиной в мягком кресле, закинув ногу на ногу и делая вид, что увлечён томиком французской поэзии. На самом деле его слух был предельно обострён. Джокер внутри затаился, свернувшись сытым котом, и жадно предвкушал концерт.
Первый аккорд грянул со второго этажа.
– Это абсолютно нерационально! Это вопиющий акт бессмысленного вандализма! – голос Куромаку звенел от ярости, потеряв всю свою привычную математическую невозмутимость. Раздался грохот шагов, сотрясающий ступени лестницы.
Второй клон ворвался в гостиную, держа в вытянутой руке изуродованный прибор с торчащими во все стороны жилами проводов. Лицо Куромаку побледнело, за стеклами очков метались молнии, а серый галстук сбился набок.
– Кто?! – проревел он, обводя присутствующих тяжёлым взглядом. – Кто посмел уничтожить результаты трёхнедельных расчётов и калибровки?! Вероятность случайного повреждения равна нулю целых, нулю десятых процента! Провода перерезаны намеренно!
– Спокойствие, друг мой, – мягко отозвался Данте, медитировавший на ковре с закрытыми глазами. – Потеря вещи – лишь повод обрести свободу от привязанности к материальному. Железо тленно, покой души вечен.
– Замолчи со своими цитатами, Данте! – рявкнул Куромаку, тяжело дыша. – Это не "железо", это высокоточный хронографический анализатор! И виновник будет найден и изолирован!
– А почему прибор плачет ниточками? – подал голос Габриэль, выглядывая из-за спинки дивана. Его уши нервно дернулись. – А провода больно резать? А если они кричали, почему никто не слышал? Может, это мыши-терминаторы?
– Нет никаких мышей, Габриэль! – отрезал Куромаку и вдруг осёкся, заметив спускающегося по лестнице Пика.
Восьмой клон был в своём обычном угрюмом расположении духа, держа в руках полотенце после душа. Тёмно-фиолетовые волосы были влажными, взгляд выражал крайнюю степень презрения ко всему сущему.
– Чего ты разорался, Курилка? – бросил Пик, направляясь к кухне. – Своим визгом весь дом перебудил.
– Я разорался?! – Куромаку шагнул к нему, дрожа от негодования. – А не хочешь объяснить вот это?!
Куромаку выбросил вперёд руку, в которой держал найденные в коридоре плоскогубцы.
– Я обнаружил их у входа в твоё крыло! И следы на срезах идеально совпадают с шагом этих губок! Более того, в твоей комнате, Пик, на тумбочке лежит обрез медной оплётки! Ты решил саботировать мои исследования из личной неприязни?!
Пик замер. Его янтарные глаза сузились, превратившись в две опасные вертикальные щели. Мышцы на челюстях лидера перекатились с глухим желвачным скрежетом.
– Ты чё, совсем берега попутал, очкарик? – угрожающе понизил голос Пик, сжимая полотенце в тугой жгут. – Я твоё барахло пальцем не трогал! Мне на твои железки плевать с высокой колокольни!
– Факты упрямы! Вероятность совпадения составляет менее двух процентов! – не отступал Куромаку, подойдя к Пику почти вплотную. – Ты единственный в доме имеешь доступ к этому инструменту, и ты неоднократно высказывал раздражение по поводу шума моего трансформатора!
– Да я тебе сейчас этот трансформатор в глотку затолкаю вместе с твоими процентами! – взорвался Пик, хватая Куромаку за лацканы серого пиджака. – Не смей вешать на меня то, чего я не делал, урод!
– Руки убери! Твоя агрессия лишь подтверждает вину! Деструктивное поведение типично для...
– А-а-а-а-а-а-а-а! – истошный, захлёбывающийся крик со второго этажа перекрыл начавшуюся драку.
Все замерли. Пик и Куромаку разом повернули головы к лестнице.
Сверху кубарем скатился Зонтик. Шестой клон буквально задыхался от рыданий, прижимая к груди ком мокрой, испорченной ткани. Слезы градом катились по его щекам, капая на голубой свитер.
– Мой... мой шарфик! – всхлипывал шестой, трясясь всем телом и показывая изуродованную вещь. – Он... он весь... в зелёной краске! Он испорчен навсегда! За что?! Кто это сделал?!
Пятно было свежим, ядовитым, кричащим. Краска противно пахла ацетоном и дешёвым пигментом.
В комнате повисла секундная тишина, после чего все взгляды синхронно скрестились на дверном проёме кухни, откуда как раз выходил Вару с недоеденным бутербродом в руке. Зелёные очки валета блеснули в полумраке.
– Опа, а чё за кипиш? – с набитым ртом поинтересовался Вару, оглядывая разъярённых клонов. Затем его взгляд упал на шарф Зонтика, и на лице шутника расплылась привычная, мерзкая ухмылка. – О-о-о, Зонтяра, да тебе идёт! Болотный шик! Теперь ты похож на утопленника в тине, ха-ха-ха!
– Вару! – взревел Куромаку, мгновенно переключая часть своего гнева.
– Ты труп, кусок идиота, – процедил Пик, отпуская Куромаку и медленно надвигаясь на собственного валета. – Мало того, что ты чужие вещи портишь, так ещё и в мою комнату подкинул инструмент, чтобы меня подставить?!
– Эй-эй-эй, рогатый, притормози коней! – Вару попятился, выставляя перед собой бутерброд, как щит. На его лице промелькнуло искреннее недоумение, смешанное с привычной наглостью. – Я к Курилке в комнату вообще не заходил! На кой чёрт мне его дохлые проводки сдались?
– А краска?! – взвизгнул Зонтик, прячась за спину Данте. – Это твоя краска! Ты красил ею забор во дворе на прошлой неделе! Она только у тебя есть!
– Да я мог это сделать! – рявкнул в ответ Вару, теряя терпение от общего напора. – Слышите вы, бараны?! Я МОГ ЭТО СДЕЛАТЬ! Это в моём стиле, это весело и стильно! Но я, мать вашу, спал до одиннадцати и пальцем к этой тряпке не притрагивался! Я ничего не делал!
– Ложь! – отрезал Куромаку. – Степень достоверности твоих слов всегда стремится к отрицательным величинам! Ты системно нарушаешь правила общежития!
– Да пошли вы все к чёрту! – взвился Вару, со злостью швыряя бутерброд на пол. – Чуть что – сразу Вару! У Курилки провода сгнили – Вару! Тряпка намокла – Вару! Да подавитесь вы своим шарфом, нытики!
– Я научу тебя отвечать за базар, – прорычал Пик, срываясь с места и хватая зеленоволосого за воротник кислотной худи.
– А ну пусти, псих фиолетовый!
Гостиная превратилась в сущий ад. Пик и Вару сцепились на полу, сбивая журнальный столик. Куромаку пытался разнять их, попутно сыпля угрозами и статистическими выкладками, Зонтик безостановочно рыдал в углу, Данте безуспешно взывал к кармическому равновесию, а Габриэль бегал вокруг клубка дерущихся, громко спрашивая:
– А драка – это когда больно или когда весело? А если бить по очкам, они станут круглыми? Почему Вару кричит, как чайник?
«Какая восхитительная симфония, – сладко промурлыкал Джокер в разуме Ромео. Розововолосый клон сидел в кресле, прикрывая лицо книгой, но его сердце бешено колотилось. Впервые он видел дом в таком всепоглощающем, ядовитом расколе. Чувство вины попыталось поднять голову, но Джокер тут же безжалостно придавил его: — Смотри на них, Ромео. Никакого братства. Никакой любви. Стоило выдернуть один винтик – и они готовы перегрызть друг другу глотки. Ты всё ещё жалеешь этих лицемеров?»
В этот момент из кухни повалил густой, едкий, чёрный дым.
Запахло не просто гарью — запахло катастрофой. Сладковатый аромат жжёного сахара, плавящегося металла и обугленной муки моментально заполнил коридор.
Секундой позже из кухни донёсся сдавленный кашель, а затем — полный отчаяния, дрожащий вскрик:
– Нет... Нет-нет-нет, господи, только не это!
Ромео вздрогнул. Феликс.
Оставив книгу на подлокотнике, седьмой клон поднялся на ноги. Дерущиеся клоны даже не обратили на него внимания: Пик уже прижал Вару к ковру, а Куромаку вызывал полицию или службу спасения по воображаемому телефону, захлёбываясь аргументами.
Ромео шагнул на кухню.
Здесь всё было затянуто сизой пеленой. Распахнутая настежь духовка плевалась жаром, словно жерло вулкана. Внутри, на закопчённом до черноты противне, лежали бесформенные, дымящиеся угольки — всё, что осталось от аккуратных звёздочек и сердечек.
Посреди кухни, уронив руки вдоль тела и держа в пальцах полосатую прихватку, стоял Феликс. Его ярко-жёлтые волосы поникли, белая футболка со смайликом покрылась сажей, а по бледным щекам катились крупные, блестящие слёзы, прочерчивая чистые дорожки на перепачканном лице.
Феликс смотрел на регулятор температуры, застывший на смертоносной отметке в триста семьдесят градусов.
– Я же... я же просто хотел, чтобы всем стало лучше... – шептал он пересохшими губами, глотая горький дым. Плечи четвёртого клона мелко подрагивали. – Я хотел сделать сюрприз... Чтобы мы попили чаю, чтобы Вару перестал злиться, чтобы Куромаку улыбнулся... Почему? Кто... за что? Триста семьдесят... Это же невозможно случайно поставить...
Он выглядел настолько разбитым, маленьким и беззащитным, что у Ромео внутри что-то болезненно оборвалось. Настоящий Ромео, тот, кто любил этого солнечного мальчика больше жизни, рванулся вперёд, сбрасывая оцепенение манипуляций Джокера.
«Стой, дурак, не смей раскисать! – прошипел Джокер, пытаясь удержать контроль. — Он заслужил это! Вспомни вчерашнее!»
«Заткнись! – впервые яростно огрызнулся Ромео в собственном подсознании. — С него хватит! С них со всех хватит!»
Преодолевая странную тяжесть в конечностях, Ромео подошёл к Феликсу ближе. Запах гари першил в горле, но седьмой клон даже не поморщился. Его элегантный костюм казался неуместным среди этой копоти, но сам он двигался с мягкой, вкрадчивой грацией.
– Не переживай, Феликс, – негромко, успокаивающе произнёс Ромео. Голос прозвучал ровно, красиво, с лёгким бархатным отливом. – Это всего лишь тесто. Сахар и мука.
Феликс вздрогнул от неожиданности и резко обернулся. Увидев Ромео, он судорожно попытался вытереть слёзы рукавом, отчего лишь сильнее размазал сажу по лицу.
– Р-Ромео?.. – всхлипнул валет, глядя на короля снизу вверх полными боли глазами. – Но... они сгорели дотла. Всё испорчено. Весь дом сходит с ума, там драка, все ненавидят друг друга, а я даже печенье не смог спасти! Я ни на что не годен... Я хотел принести радость, а принёс только вонь и дым!
– Тише, mon ange, – Ромео сделал ещё шаг, и его лицо озарила мягкая, сочувственная улыбка. – Ты слишком строг к себе. В этом доме сегодня бушует дурная буря, но ты не должен винить себя за чужое безумие. Я помогу тебе испечь печенье заново. Мы сделаем его ещё лучше, обещаю.
Феликс замер. В его золотистых глазах сквозь пелену слёз пробился слабый, робкий лучик надежды. После вчерашней ледяной сухости Ромео, после той пугающей стены отчуждения эти тёплые слова прозвучали как спасение. Сердце Феликса пропустило удар, а щеки предательски вспыхнули румянцем, скрытым под слоем копоти. Ромео... его прекрасный, чуткий король не злился на него. Он был здесь. Он предлагал помощь.
– Спасибо, Ромео... – прошептал Феликс, и на его губах впервые за это ужасное утро появилась слабая, искренняя улыбка.
– Всегда пожалуйста, – ответил седьмой клон.
Ромео медленно, плавно поднял руку и ободряюще положил ладонь на плечо Феликса, слегка сжав его ткань.
И в эту самую секунду Феликс внутренне оцепенел.
Сквозь тонкую хлопковую ткань футболки пробился... холод. Не просто прохлада человека, вернувшегося с улицы, а жуткий, могильный, противоестественный мороз. Пальцы Ромео ощущались как сосульки, выточенные из вечного льда. Казалось, от этого прикосновения сама кровь в жилах должна была застыть кристаллами.
Феликс вскинул взгляд на лицо своего короля.
Улыбка Ромео была безупречной. Розовые волосы аккуратно уложены. Но в глубине его карих с розовым отливом глаз на долю секунды, словно рябь на воде, промелькнул ядовито-салатовый, безумный всполох. И эта улыбка... уголки губ были растянуты чуть шире, чем обычно. Чуть более механически. Чуть более... хищно.
«Что это?..» – пронеслось в голове у Феликса.
По спине пробежал липкий холодок страха. Ромео всегда был воплощением тепла. Он обожал горячие ванны, душистые тёплые пледы, его руки всегда пахли розовым маслом и согревали даже в самые промозглые осенние вечера. Почему же сейчас его пальцы... мёртвые?
Феликс судорожно сглотнул, не решаясь шевельнуться под этой ледяной тяжестью.
– Тебе... тебе не холодно, Ромео? – робко спросил валет, заглядывая в глаза напротив. – Твоя рука...
Ромео на мгновение моргнул. В его взгляде промелькнуло замешательство, рука на плече Феликса слегка дрогнула, а затем пальцы стремительно потеплели, возвращаясь к нормальной человеческой температуре, словно морок рассеялся.
– О, пустяки, милый, – легко рассмеялся Ромео, убирая руку и картинно потирая ладони. – Сквозняки в коридоре ужасные. Пока спускался, совсем озяб. Не обращай внимания.
Феликс медленно кивнул, выдавив ответную улыбку:
– Да... наверное, показалось. Просто сквозняк...
Но червь сомнения уже прогрыз первую брешь в его слепом доверии. Феликс был наивен и добр, но он не был глупцом. Интуиция, дремавшая под маской вечного оптимизма, забила в набат.
Странная холодность вчера вечером. Неестественное спокойствие сегодня посреди всеобщего хаоса. Внезапно выкрученная на триста семьдесят градусов духовка... Разве Вару стал бы портить выпечку? Вару обожал сладкое и скорее насыпал бы в тесто соли или перца, чтобы потом ржать над тем, как все плюются. Сжечь дотла – это было не в стиле Вару. Это было уничтожение ради уничтожения. Ради боли.
А провода Куромаку? А краска на шарфе Зонтика?
«Я мог это сделать, но я ничего не делал!» – эхом отозвался в памяти искренний, яростный вопль пикового валета. Вару никогда не отрицал своих удавшихся пакостей. Он гордился ими, хвастался, упивался произведённым эффектом. Зачем ему было отпираться, если бы это действительно была его работа?
Феликс опустил глаза на чёрные угли в духовке. В душе зашевелилось смутное, пугающее подозрение. Он снова украдкой посмотрел на Ромео, который тем временем невозмутимо доставал из шкафа пачку муки. Движения червонного короля были чересчур выверенными, грациозными до неестественности, словно марионетка двигалась под управлением невидимого кукловода.
А за стенами кухни ад продолжал набирать обороты.
– Я требую созыва чрезвычайного консилиума! – гремел голос Куромаку из коридора. – До выяснения всех обстоятельств я изолирую доступ к щитку электропитания!
– Да пошёл ты со своим консилиумом! – рычал Пик. Раздался оглушительный грохот падающей вешалки. – Ещё раз сунешься в мою комнату с обыском – я тебе очки в череп впечатаю!
– Ненавижу вас всех! – сквозь рыдания кричал Зонтик, захлопывая дверь своей комнаты так, что задрожали стены. – Вы все злые! Все до единого!
– Да и катитесь колбаской по Малой Спасской! – орал Вару, судя по звукам, баррикадируясь в ванной. – Психопаты недоделанные!
– Воистину, когда рушатся плотины разума, река безумия топит праведников и грешников без разбора, – печально вздыхал Данте где-то в центре гостиной.
– А если плотина из шоколада, она вкусная? – звенел растерянный голос Габриэля. – А почему все кричат? Мы теперь всегда будем врагами? А кто победит, если все проиграют?
Дом окончательно раскололся на враждующие лагеря. Атмосфера уюта и хрупкого мира, которую с таким трудом выстраивал Фёдор, была растоптана, сожжена и развеяна по ветру за считанные часы. Подозрения, взаимные обиды и накопленная годами усталость друг от друга вырвались наружу ядовитым гейзером.
Ромео, стоя спиной к двери, аккуратно высыпал муку в глубокую миску.
На его лице снова расцвела та самая, едва заметная, жуткая полуулыбка, которую не видел Феликс.
«Прекрасно, – шептал Джокер в глубине его разума, с упоением вдыхая витавшую в воздухе злобу и раздор, словно изысканный нектар. — Просто великолепно. Почва готова, мой милый Ромео. Они разобщены. Они ненавидят друг друга. Никто никому не верит. А когда вернётся Создатель... о, Создатель будет в таком восторге от своих маленьких послушных деток!»
Ромео слегка наклонил голову, глядя на белую мучную пыль, оседающую на столе. Чувство триумфа смешивалось в нём с нарастающей тревогой. Он посмотрел на Феликса, который молча чистил противень, напряжённо опустив плечи.
«Ты ведь защитишь нас, Джокер? – мысленно спросил седьмой клон. — Меня... и Феликса?»
Джокер внутри беззвучно, ядовито рассмеялся:
«Конечно, наивный мальчик. Конечно, защищу. Я позабочусь о вас обоих... так, как вы даже не представляете».