Принцесса Дикого
Стрела в сердце Эгейского ветра
Сборы начались затемно. Лагерь, еще вчера казавшийся незыблемым городом из парусины и дерева, пришел в движение. Скрежет тележных колес, ржание сотен коней и отрывистые команды офицеров сливались в единый гул, предвещающий долгий марш. Войска греков и их союзников сворачивались, готовясь к броску на юг, вглубь выжженных солнцем земель, где война обещала стать еще более кровавой.
Алейна стояла у входа в шатер, кутаясь в тяжелую накидку. Утренний туман лип к коже, пробирая до костей. Она наблюдала, как солдаты грузят сундуки Демаса. В груди ныло странное предчувствие, словно сама земля под ногами предупреждала о беде.
Костас появился внезапно. Он был в полном боевом облачении: начищенный до блеска панцирь отражал первые серые лучи рассвета, на плечах развевался тяжелый плащ. Его лицо, осунувшееся от недосыпа, казалось высеченным из холодного гранита.
– Садись в повозку, – бросил он, даже не глядя на нее. – Мы выступаем через десять минут.
– Я хочу ехать верхом, – Алейна вздернула подбородок, пытаясь скрыть дрожь в голосе. – В повозке душно, и я не собираюсь сидеть там, как мешок с зерном.
Костас резко остановился и повернулся к ней. В его глазах, темных и глубоких, как ночное море, вспыхнуло раздражение.
– Ты будешь делать то, что я сказал. Путь впереди опасен.
– Опасен для твоих солдат, а не для меня, – парировала она, делая шаг навстречу. – Или ты боишься, что я сбегу? В этой пустыне, где на сотни миль нет ни души?
Их спор прервал молодой офицер, поспешно подошедший к полковнику. Это был один из адъютантов Ваграма.
– Господин полковник, генерал Ваграм просит передать, что его отряд готов к выступлению. Он также… – офицер запнулся, бросив быстрый взгляд на Алейну, – он прислал эту шаль для вашей спутницы. Сказал, что утренние ветры на юге бывают коварны.
В руках офицера была тончайшая шелковая шаль, расшитая золотыми нитями — вещь явно дорогая и статусная, не чета грубым армейским вещам.
Воздух между Костасом и Алейной мгновенно наэлектризовался. Демас медленно перевел взгляд на шаль, затем на Алейну, и его лицо исказилось в гримасе такой яростной ревности, что адъютант невольно отступил.
– Передай своему генералу, – прошипел Костас, и каждое слово звучало как удар хлыста, – что у моей женщины достаточно одежды, чтобы не нуждаться в подачках армянских щенков. А если он еще раз посмеет прислать ей хоть нитку, я лично привяжу его к хвосту его же лошади. Пошел вон!
Офицер буквально испарился. Костас вырвал шаль из воздуха, прежде чем та успела упасть, и скомкал ее в кулаке.
– Ты снова это делаешь? – его голос вибрировал от сдерживаемой ярости. – Снова принимаешь знаки внимания от этого павлина?
– Я ничего не принимала! – вскрикнула Алейна, возмущенная его несправедливостью. – Он просто проявил вежливость, которой тебе так не хватает! Ты ведешь себя как дикий зверь, Костас!
– Я веду себя как мужчина, который защищает то, что принадлежит ему! – он шагнул к ней, хватая за плечи и встряхивая так, что голова девушки мотнулась. – Ты думаешь, это игра? Думаешь, я буду спокойно смотреть, как ты улыбаешься каждому встречному аристократу?
– Я не твоя вещь! – Алейна ударила его кулаками по нагруднику, из глаз брызнули слезы обиды. – Ты ненавидишь меня, ты презираешь мой народ, так почему ты просто не убьешь меня?!
Костас замер. Его пальцы впились в ее плечи до синяков. Лицо его побелело, а в глазах промелькнуло нечто настолько страшное и болезненное, что Алейна затаила дыхание.
– Ты хочешь знать, почему? – прорычал он, наклоняясь к самому ее лицу. – Потому что я проклинаю тот день, когда увидел тебя. Ты — яд в моей крови, Алейна. Ты разрушаешь мою дисциплину, мой разум, мою жизнь! Я должен был убить тебя еще в первый день, когда тебя привели ко мне! Должен был перерезать тебе горло и забыть, как страшный сон, вместо того чтобы впускать в свою постель и в свое сердце!
Он оттолкнул ее с такой силой, что она едва удержалась на ногах.
– Убирайся в повозку. Чтобы я не видел твоего лица до самой стоянки.
Костас развернулся и ушел, не оглядываясь. Алейна осталась стоять посреди грязи и суматохи, чувствуя, как внутри всё разбивается на мелкие, острые осколки. Слова «я должен был убить тебя» эхом отдавались в ушах, выжигая всё то хрупкое тепло, что зародилось между ними в последние ночи.
***
Весь день колонна двигалась по узким горным тропам, переходящим в каменистые равнины. Алейна сидела в глубине крытой повозки, забившись в угол. Она не ела и не пила, игнорируя попытки охраны заговорить с ней. Боль от слов Костаса была физической, она душила ее, лишая сил даже на гнев.
«Он жалеет, что я жива», — пульсировала мысль. — «Для него я просто досадная помеха, ошибка, которую он не может исправить».
К полудню пыль и жара стали невыносимыми. Колонна растянулась по узкому ущелью, зажатому между скалистыми холмами. Внезапно повозка остановилась. Полог откинулся, и на пороге появился Костас. Его вид был по-прежнему суровым, но в глазах застыло странное напряжение.
– Выходи, – коротко бросил он. – Дорога впереди слишком крутая для тяжелых повозок. Поедешь со мной.
Алейна даже не посмотрела на него.
– Я лучше пойду пешком, – тихо, но твердо ответила она.
– Это не просьба, Алейна. Выходи.
Он буквально вытащил ее из повозки. Рядом стоял его боевой конь — огромный вороной жеребец, покрытый пеной. Костас легко подсадил девушку в седло, а затем сел позади, крепко обхватив ее одной рукой, прижимая к себе.
Алейна сидела одеревенело, стараясь не касаться его тела, насколько это было возможно в таком положении. От него пахло кожей, металлом и горьким потом. Она чувствовала жар его груди сквозь плащ, но в ее сердце была лишь ледяная пустыня.
– Держись крепче, – буркнул он ей в затылок.
Они ехали молча. Колонна двигалась медленно, огибая выступы скал. Тишина ущелья казалась неестественной, прерываемой лишь стуком копыт и звоном сбруи.
Внезапный свист разрезал воздух.
– Засада! – закричал кто-то впереди.
С вершин холмов, словно саранча, посыпались люди в пестрых одеждах — горные бандиты, промышлявшие грабежом на границах. Град стрел обрушился на растянувшуюся колонну.
Костас среагировал мгновенно. Он пригнул Алейну к шее коня, закрывая ее своим телом и щитом, который висел у луки седла.
– Охрана, в круг! – взревел он, выхватывая саблю. – Убивать каждого, кто приблизится к принцессе! Демас, к бою!
Начался хаос. Бандиты врезались в ряды солдат, завязалась рукопашная схватка. Звон стали, крики раненых и ржание испуганных коней смешались в оглушительную кафонию. Костас рубил направо и налево, его конь топтал нападавших, а сам полковник казался воплощением бога войны, неуязвимым и беспощадным.
– Костас, сзади! – закричала Алейна, увидев, как двое горцев заходят с фланга.
Он развернул коня, снося голову одному и пронзая грудь другому.
– Сиди тихо и не высовывайся! – прохрипел он ей, его лицо было забрызгано кровью, глаза горели безумным огнем. – Я вытащу тебя, слышишь?!
– Берегись! – она вцепилась в его руку, видя, как на вершине ближайшего утеса лучник натягивает тетиву, целясь прямо в них.
Костас заметил стрелка слишком поздно. Он попытался развернуть щит, но в этот момент его конь споткнулся о тело убитого врага и встал на дыбы. Алейна, не удержавшись, соскользнула с седла, ее пальцы выпустили край его плаща.
– Алейна! – его крик перекрыл шум битвы.
Он рванулся к ней, спрыгивая с коня, протягивая руку, чтобы подхватить ее, закрыть собой…
Свист стрелы был тихим, почти незаметным на фоне общего крика.
Алейна почувствовала не удар, а резкий, обжигающий холод в груди. Словно ледяная игла прошила ее насквозь, выбивая воздух из легких. Мир вокруг внезапно замедлился. Она увидела лицо Костаса — не холодную маску, не лицо тирана, а искаженную смертным ужасом и осознанием потери гримасу человека, у которого вырывают душу.
Стрела с черным оперением торчала прямо из ее груди, окрашивая темно-синюю ткань платья густой, почти черной кровью.
– Нет… – выдохнул Костас, подхватывая ее тело за секунду до того, как она коснулась земли. – Нет, нет, нет!
Алейна смотрела на него, но его лицо начало расплываться, превращаясь в золотистое марево, похожее на закатное солнце над Каспием. Боль ушла, сменившись странной, легкой пустотой. Она хотела сказать ему, что не ненавидит его, что его слова утром были неправдой, но с губ сорвался лишь тихий, кровавый хрип.
– Алейна! Смотри на меня! Дыши! – Костас упал на колени, прижимая ее к себе, игнорируя свистящие вокруг стрелы и наседающих врагов. Его гвардейцы сомкнули щиты вокруг своего командира, создавая железный кокон.
Он прижал ладонь к ране, пытаясь остановить поток жизни, уходящий сквозь его пальцы. Его руки, убившие сотни людей, теперь дрожали, как у испуганного ребенка.
– Ты не умрешь… слышишь? Ты не смеешь! Я не разрешаю тебе! – его голос сорвался на рыдания, смешанные с яростным рыком. – Алейна!
Но принцесса уже не слышала его. Ее голова бессильно откинулась на его локоть, длинные ресницы дрогнули и замерли. В глазах цвета спелого шоколада отразилось бесконечное небо Греции, которое она так и не успела полюбить.
Костас Демас, «Железный пес», которого боялись короли, прижал бездыханное тело к своей груди и закричал — так страшно и надрывно, что даже бандиты на холмах на мгновение замерли, охваченные первобытным ужасом. В этом крике было всё: и его запоздалая любовь, и его проклятая ревность, и осознание того, что он действительно убил ее — своей гордыней, своим ядом, своей неспособностью просто сказать «прости».
Вокруг бушевала битва, но для него мир перестал существовать в ту секунду, когда погас свет в глазах его маленькой восточной птицы.