Принцесса Дикого
Песня соловья в клетке ястреба
Утро вползло в шатер серой, промозглой дымкой, но внутри было невыносимо жарко от переплетенных тел и тяжелого шерстяного одеяла. Алейна открыла глаза, ощущая, как каждая клеточка ее тела отзывается тупой, тягучей болью. Вчерашняя буря — и та, что бушевала на плацу, и та, что сотрясала эту постель до самого рассвета — оставила ее опустошенной.
Она попыталась пошевелиться, но железная хватка на ее талии не ослабла ни на йоту. Костас спал, уткнувшись лицом в изгиб ее шеи, и его щетина неприятно, но волнующе покалывала нежную кожу. Его мерное, тяжелое дыхание обжигало ключицу.
Воспоминания о собственной капитуляции вспыхнули в мозгу ярким, постыдным пламенем. Она, дочь хана, позволила врагу не просто сломить свое тело, но и увидеть свою слабость. Это осознание подействовало лучше ледяной воды.
– Пусти меня, – прохрипела она, пытаясь оттолкнуть его локтем. – Уйди, ты тяжелый как скала.
Костас не проснулся, лишь глухо заворчал во сне и притянул ее еще ближе, сминая под собой, словно она была его личным трофеем, который нужно охранять даже в забытьи.
– Костас! – Алейна дернулась резче, упираясь ладонями в его твердую грудь. – Хватит! Мне больно, ты, неотесанный варвар!
Мужчина открыл глаза. Сон слетел с него мгновенно, сменившись тем самым острым, пронзительным взглядом хищника, который она так ненавидела и который заставлял ее сердце предательски замирать. Он не отпустил ее. Напротив, он перехватил ее запястья, прижимая их к матрасу, и навис сверху, разглядывая ее раскрасневшееся лицо.
– Слишком много яда для такого раннего часа, птица, – его голос, низкий и хриплый после сна, вибрировал в самой ее груди. – Вчера ты пела совсем другие песни.
– Вчера я была не в себе! – выпалила Алейна, сверкая глазами. – Ты воспользовался моей слабостью! Ты чудовище, Костас. Ты разрушил всё, что мне было дорого, а теперь держишь здесь как… как какую-то наложницу из обоза!
Костас усмехнулся, и в этой усмешке не было ни капли раскаяния. Он медленно наклонился и прикусил мочку ее уха, игнорируя ее попытки увернуться.
– Ты не наложница, Алейна. Ты моя. И если тебе нужно называть меня чудовищем, чтобы оправдать свою страсть перед своими богами — называй. Мне плевать.
Он резко поднялся, оставляя ее в холодном одиночестве на измятых простынях. Алейна поспешно запахнула одеяло до самого подбородка, глядя, как он одевается. Его движения были скупыми и точными. Когда он застегнул последнюю пуговицу мундира и затянул пояс с саблей, он обернулся к ней. Лицо его снова стало маской из холодного камня.
– Я ухожу на совет к Теодоросу. Вернусь к полудню. Ты останешься здесь. Из шатра ни ногой.
– Ты мне не отец и не господин, чтобы приказывать! – Алейна вскинула подбородок, игнорируя дрожь в коленях.
– Я твой единственный шанс выжить в этом лагере, – отрезал он, подходя к выходу. – Гвардейцы у входа получили приказ. Если ты выйдешь — пеняй на себя. Отдыхай. Тебе нужны силы.
Он вышел, не оглядываясь, и тяжелый полог шатра захлопнулся, отсекая ее от внешнего мира.
Алейна просидела неподвижно минут десять, кипя от негодования. «Отдыхай! Ни ногой!» — передразнила она его про себя. Мысль о том, чтобы подчиниться этому греку, казалась ей более невыносимой, чем любая казнь. Она была дочерью гор, дочерью степей, а не комнатной собачкой.
Спустя полчаса, приведя себя в порядок и надев чистое платье, она осторожно выглянула наружу. Гвардейцы, стоявшие на посту, были из личной сотни Демаса. Они переглянулись, увидев принцессу, но, к ее удивлению, не скрестили копья. Костас переоценил их рвение или, что вероятнее, они просто побоялись применить силу к женщине, ради которой их полковник вчера чуть не устроил международный скандал.
– Мне нужно к колодцу, – сухо бросила она, проходя мимо них с самым царственным видом, на который была способна.
Лагерь жил своей суровой, пропахшей дымом и лошадиным потом жизнью. Алейна шла быстро, стараясь не привлекать внимания, но ее грация и гордая осанка выдавали ее в толпе солдат и прачек.
Она почти дошла до края лагеря, где располагались кухни, когда дорогу ей преградила высокая тень.
– Смотрите-ка, принцесса решила снизойти до простых смертных, – раздался резкий, пропитанный желчью голос.
Анаит стояла, опершись на телегу с провизией. Сегодня она выглядела злой и неприкаянной. Ее черные глаза, подведенные сурьмой, смерили Алейну взглядом, полным ненависти.
– Прочь с дороги, Анаит, – холодно ответила Алейна, не замедляя шага. – У меня нет времени на твои бредни.
Армянка шагнула вперед, преграждая путь. Она была выше и крупнее Алейны, и в ее руках, привыкших к тяжелому труду в лазарете, чувствовалась недюжинная сила.
– Ты думаешь, если он затащил тебя в свою постель, то ты стала здесь хозяйкой? – Анаит ядовито расхохоталась. – Бедное, глупое дитя. Для Костаса Демаса такие, как ты — лишь способ сбросить напряжение после боя. Ты для него мусор, восточная подстилка, которую он выбросит, как только мы двинемся на юг. Или ты думаешь, он привезет дочь врага в Афины? Представит тебя своей семье?
Алейна почувствовала, как внутри всё заледенело. Она знала, что Анаит лжет, что ею движет простая бабья ревность, но слова армянки попали в самую болезненную точку.
– Мой род древнее всей вашей Греции, – голос Алейны прозвучал тихо, но в нем прорезался металл. – А ты… ты лишь приблудная собака, которая лает на караван. Костас не смотрит в твою сторону, и это сводит тебя с ума, не так ли?
Анаит побагровела. Она сделала шаг к Алейне, занося руку для удара.
– Ты — ничто! – прошипела она. – Ты игрушка, которую он сломает и забудет. Ты здесь никто, кроме его грелки на ночь!
– Довольно! – раздался громовой голос, от которого обе женщины вздрогнули.
Из-за палаток вышел Демас. Он был один, без свиты, и его лицо не предвещало ничего хорошего. Он не смотрел на Анаит — его взгляд был прикован к Алейне.
– Я, кажется, ясно выразился насчет твоего пребывания в шатре, – произнес он, подходя вплотную.
Анаит тут же сменила гнев на милость, пытаясь принять соблазнительную позу.
– Господин полковник, эта девчонка сама…
– Уйди с глаз моих, Анаит, – не оборачиваясь, бросил Костас. – Если я еще раз увижу тебя рядом с ней, ты отправишься в передовые дозоры рыть окопы. Живо!
Армянка побледнела, бросила на Алейну последний испепеляющий взгляд и почти бегом скрылась за постройками.
Костас молча схватил Алейну за локоть и потащил обратно к штабному сектору. Он не кричал, но его молчание было страшнее любого крика.
– Пусти! Ты мне больно делаешь! – шипела Алейна, пытаясь вырваться.
Затащив ее в шатер, он с силой отпустил ее руку.
– Ты хоть понимаешь, что ты делаешь? – он начал мерить шатер шагами. – Здесь тысячи солдат, которые ненавидят твой народ. Любой из них мог перерезать тебе горло в первом же переулке, и я бы не успел добежать! Ты намеренно испытываешь мое терпение?
– Я не твоя собственность! – Алейна топнула ногой. – Ты не имеешь права запирать меня! А твоя Анаит… она права, да? Я для тебя просто развлечение? Еще один трофей в списке побед великого Костаса Демаса?
Костас резко остановился прямо перед ней. Его ноздри раздувались.
– Если бы ты была для меня просто трофеем, ты бы сейчас сидела в клетке с остальными пленными, а не спала на моих простынях, – он схватил ее за плечи, встряхивая. – Ты сводишь меня с ума своим упрямством. Ты — моя слабость, Алейна. Моя самая большая ошибка. И я не позволю этой ошибке погибнуть из-за собственной глупости.
– Тогда отпусти меня домой! – выкрикнула она, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы. – Если я такая обуза, верни меня отцу!
– Никогда, – отрезал он, и в его глазах снова вспыхнуло то дикое, одержимое пламя. – Ты останешься здесь. Со мной. До самого конца.
Он притянул ее к себе, сминая ее сопротивление. Алейна пыталась язвить, спорить, отталкивать его, но он лишь довольно усмехался, впитывая ее ярость, как живительную влагу. Он целовал ее в макушку, в виски, шептал грубые и нежные слова на своем языке, пока она, вконец обессилев, не прижалась к его груди, тихо всхлипывая.
– Ненавижу тебя, – прошептала она в его мундир.
– Знаю, – ответил он, крепче сжимая кольцо рук. – Но ты здесь. И ты моя.
***
Вечер опустился на лагерь вместе с густым туманом. Костас, закончив дела, отправился к ручью, где для высших офицеров была устроена походная купальня. Ему нужно было смыть с себя тяжесть этого дня, запах пороха и сжигающее чувство тревоги за женщину, которая стала его личным проклятием.
Алейна осталась в шатре одна. Она разожгла жаровню, наблюдая, как пляшут тени на брезентовых стенах. Одиночество и тоска по дому, по тихим садам Баку, по голосу матери внезапно нахлынули на нее с новой силой. Чтобы не сойти с ума от тишины, она начала тихо напевать.
Сначала это был лишь неясный мотив, но постепенно слова сами полились из ее души. Это была песня, которую пели в ее краях влюбленные, разлученные судьбой. Песня о темноглазой красавице и невыносимой печали.
– Ala gozlum, senden ayri geceler… – ее голос, чистый и высокий, задрожал в полумраке.
Она пела о том, как ночи без любимого превращаются в пытку, как мир теряет краски, когда сердца разделены. В этой песне была вся боль ее нынешнего положения: она была рядом с мужчиной, которого должна была ненавидеть, но чье тепло стало для нее единственным якорем в этом хаосе.
Костас вернулся тихо. Он остановился у самого входа, не решаясь откинуть полог. Он стоял в тени, влажные волосы липли ко лбу, а с плеч еще поднимался легкий пар.
Он никогда не слышал ничего подобного. Этот язык был ему чужд, но мелодия… она проникала под кожу, выворачивала душу наизнанку. В голосе Алейны не было больше дерзости или злобы. В нем звучала бесконечная, древняя тоска и такая хрупкость, что у сурового полководца сжалось сердце.
Он медленно вошел внутрь. Алейна сидела на ковре у жаровни, обхватив колени руками. Ее глаза были закрыты, а по щеке катилась одинокая слезинка, блеснувшая в свете огня.
– Bir gunesdir, zerre-zerre sevgimiz… – допела она последнюю строчку и замолчала, уронив голову на руки.
Костас подошел сзади и положил свои большие, горячие ладони ей на плечи. Алейна вздрогнула, но не обернулась.
– О чем эта песня? – тихо спросил он.
– О любви, которая похожа на медленную смерть, – ответила она, не поднимая головы. – О глазах, в которых можно утонуть, и о ночах, которые длиннее вечности.
Костас опустился на колени позади нее, обнимая за талию и прижимаясь щекой к ее спине. Он чувствовал, как она дрожит.
– У тебя голос соловья, Алейна, – прошептал он. – Но ты поешь так, будто прощаешься с жизнью.
– А разве я не умерла в ту ночь, когда ты взял меня в плен? – она повернулась в его руках, глядя на него своими огромными, полными слез карими глазами.
Костас не ответил. Он просто смотрел на нее, и в этом взгляде было столько невысказанной боли и обожания, что Алейна не выдержала. Она сама потянулась к нему, ища защиты у своего похитителя, своего врага и своего единственного спасения.
В ту ночь в шатре греческого полководца больше не было споров и криков. Была только тихая песня восточной принцессы, эхом звучавшая в сердце «Железного пса», и пламя жаровни, которое не могло согреть их души так, как это делала их общая, запретная страсть.