← Назад к обзору

Поттер мастер Халдеи

Звёзды над пеплом старого мира

Весеннее утро над Лондоном выдалось на редкость ясным. Солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь ветви вековых дубов в парке поместья Анимусфер, расчерчивали изумрудную траву длинными золотистыми полосами, а воздух пах талой землей, цветущим жасмином и свежей выпечкой.

В саду, вдали от каменных оград, стоял звонкий детский смех.

– Фоу-у! Стой! – раздался тоненький, но уже весьма властный голосок.

Маленькая Ольга, которой недавно исполнился год и два месяца, уверенно перебирала пухлыми ножками в замшевых детских ботиночках, целеустремленно наступая на пятки несчастному белоснежному зверьку. Фоу, ловко виляя пушистым хвостом, перепрыгивал через кочки, то и дело издавая предупреждающее «кью-ю», но стоило девочке споткнуться о незаметный корешок, как мистическое создание мгновенно поднырнуло под нее, подставив свою мягкую спину и не позволив ребенку даже оцарапать коленку.

– Молодец, Фоу, отличная реакция! – раздался громкий, раскатистый смех с террасы.

Саката Кинтоки, одетый в свободные спортивные штаны и черную майку, сидел на ступенях, счищая кожуру с огромного зеленого яблока кончиком охотничьего ножа. Рядом с ним на деревянной скамье скрестила ноги Модред. В руках Рыцаря Предательства была зажата гладко оструганная дубовая палка, которую она с увлечением вертела перед носом маленького Артура. Мальчик, пухлый и вихрастый, с упоением тянул ручки к деревяшке, пытаясь повторить за Сейбер замысловатые дуэльные восьмерки.

– Смотри, малой, – наставляла Модред, с гордостью задирая подбородок. – Локоть держи прямо, кисть расслабь, а потом — хрясь! И противник уже валяется в грязи, считая выбитые зубы. Понял?

– Модред, ему только пошел второй год, – вздохнул Кадок Землупус, сидевший за круглым столиком и лениво листавший утренний выпуск магловской «Таймс». – Если ты научишь его драться на палках раньше, чем он научится нормально держать ложку, Рицука оторвет тебе уши. И никакой статус Героического Духа тебя не спасет.

– Ха! Пусть попробует! – фыркнула Модред, однако деревянную палку все же осторожно отвела от лица малыша. – Дети Мастера должны быть готовы к драке с пеленок. Это закон Камелота!

– В Камелоте, дорогая моя, как раз таки недостаток воспитания привел к весьма прискорбным демографическим последствиям, – весело заметил Скандинавия Пеперончино, грациозно выплывая из стеклянных дверей зимнего сада.

Пепе нес в руках плетеную корзину со свежими круассанами, благоухавшими ванилью и корицей. Его шелковый халат цвета фуксии ослепительно сиял на солнце, а лицо лучилось искренним восторгом:

– Какое утро! Никаких снежных бурь Потерянных Поясов, никаких демонических богов с манией величия… Только теплый чай, прекрасные цветы и прелестные крошки. Мэш, золотце, налей-ка мне еще того индийского сбора!

– Сию минуту, мистер Пепе, – с мягкой улыбкой отозвалась Мэш Кириелайт, выходя следом с большим фарфоровым чайником.

Девушка выглядела отдохнувшей и спокойной. На ее плечах покоилась легкая шаль, а короткие сиреневые волосы колыхал легкий ветерок. Чуть позади шел Гудао, бережно держа на руках третьего малыша — серьезного, темноглазого Романи, который с аппетитом посасывал край льняной салфетки.

Гарри и Гудако стояли у перил террасы, наблюдая за этой картиной.

Гарри обнимал жену за талию, прижимая к себе, а Гудако уютно устроила голову на его плече, с наслаждением вдыхая свежий утренний воздух. В ее янтарных глазах больше не было того отчаянного, лихорадочного напряжения, с которым она когда-то отдавала приказы во время финального штурма в рушащемся времени.

– Знаешь, о чем я подумал? – негромко произнес Гарри, целуя ее в висок.

– О том, что Модред все-таки научит Артура ломать заборы? – усмехнулась Гудако.

– И об этом тоже, – улыбнулся он. – Но больше о том, как легко дышится, когда никому ничего не нужно доказывать. В детстве мне казалось, что если я когда-нибудь встречу людей, называвших себя моими родителями, мир обязательно должен перевернуться. Что будет взрыв, буря, грандиозная сцена… А на деле они оказались просто чужими людьми. Печальными, глупыми, потерянными в собственной гордыне.

– Потому что настоящая жизнь строится не на громких титулах, Гарри, – тихо ответила Гудако, накрыв его ладонь своей рукой. – Она строится вот здесь. В чашке горячего чая, в смехе Ольги, в том, что нам больше не нужно просыпаться под вой боевой тревоги.

Идиллию нарушил мягкий, свистящий звук телепортационного смещения.

В дальнем конце аллеи, прямо за декоративным розовым кустом, воздух подернулся дымкой, и из пространственной ряби шагнул лорд Эль-Меллой II. Привычный темный плащ, ярко-алый шарф и неизменная кубинская сигара в зубах. Следом за ним появилась Гермиона Грейнджер в строгом темно-сером костюме-двойке с золотым значком ассистента кафедры Минералогии, держащая в руках пухлый портфель из крокодиловой кожи.

– Лорд, неужели вы не можете хотя бы до полудня обойтись без инспекций? – шутливо окликнул профессора Кадок, даже не поднимая глаз от газеты. – Мы только что сели завтракать.

– Если бы я ждал вашего полудня, Землупус, весь образовательный сектор Шотландии взлетел бы на воздух, – проворчал Уэйвер, поднимаясь по ступеням и на ходу туша сигару о край портативной металлической пепельницы. – Доброе утро всем. Мисс Фудзимару. Гарри.

– Доброе утро, лорд, – кивнул Гарри, пожимая протянутую сухую руку мага. – Вы выглядите так, словно не спали всю ночь. Опять проблемы со старыми фолиантами?

– Хуже, – скривился Эль-Меллой II. – Сегодня в полдень состоится официальная итоговая комиссия по приему отреставрированного комплекса в замке Хогвартс. Точнее, Северной Академии. Совет Лордов Башни Часов и представители Международного Конклава Магов прибудут лично. Лорелей Бартоломей заявила, что лично желает видеть тебя и твою супругу в качестве независимых наблюдателей от Халдеи.

Гудако вопросительно приподняла бровь:

– Зачем мы ей там? Чтобы пугать консерваторов из Совета?

– Именно за этим, – невозмутимо подтвердила Гермиона, доставая из портфеля папку с отчетами. – Здравствуйте, мистер Поттер, миссис Фудзимару. В Совете Лордов все еще остаются фракции, недовольные столь жесткой ликвидацией прежних автономий. Они пытаются лоббировать возвращение части привилегий так называемым «традиционным чистокровным семьям». Присутствие верховных Мастеров Халдеи, за которыми стоят Героические Духи высшей категории, действует на лордов лучше любых дипломатических нот.

– Что ж, – Гарри переглянулся с женой и невольно улыбнулся. – Прогулка в горы Шотландии? Почему бы и нет. Дети как раз могут остаться с Мэш и Кадоком, а мы посмотрим, во что превратилась школа, в которой мне так и не довелось поучиться.

– Я с вами! – тут же вскинулась Модред, вскакивая со скамьи. – Если эти напыщенные старикашки в мантиях опять начнут вякать о своих правах, я покажу им парочку приемов из Камелота!

– Модред, ты остаешься здесь за старшую, – безапелляционно заявил Гарри, одарив Сейбер строгим взглядом. – И проследи, чтобы Кинтоки не кормил Ольгу стейками с острым перцем.

Рыцарь Предательства разочарованно надула губы, но перечить Командному Мастеру не посмела.

***

Дорога до Шотландии заняла меньше четверти часа.

Вместо скрипучего паровоза викторианской эпохи, ползущего по холмам полдня, делегация использовала новейший субрезонансный транспорт Халдеи — бесшумную парящую капсулу, летевшую по силовым линиям геомагнитного поля Земли.

Когда машина вынырнула из густого тумана над Черным озером, перед глазами открылся вид, поражавший воображение.

Замок Хогвартс больше не казался мрачной средневековой тюрьмой, затерянной во времени. Огромные стрельчатые окна были очищены от вековой копоти и теперь сверкали на солнце полированным кварцем, пропускавшим потоки чистого дневного света. Вокруг древних каменных башен больше не кружили стаи ворон и дементоров — их сменили мерцающие кольца защитных рунических конструктов двенадцатого порядка, стабилизирующих пространственные колебания.

На месте заросших бурьяном тренировочных полей теперь располагались современные геометрические корпуса алхимических и биотауматургических лабораторий из светлого гранита и закаленного стекла. А над главной башней вместо старых полинявших знамен с барсуками и змеями гордо реял лазурный штандарт Северной Академии — раскрытая книга на фоне астрономической сферы, обвитой серебряной спиралью ДНК.

– Невероятно… – тихо произнес Гарри, когда капсула мягко коснулась посадочной площадки у главных ворот. – Здесь больше не пахнет пылью и затхлостью.

– Здесь теперь пахнет разумом, – поправил его лорд Эль-Меллой II, распахивая дверцу и первым ступая на гранитные плиты. – Вперед. Комиссия уже в Большом Зале.

Они прошли сквозь гигантские кованые ворота, которые больше не запирались на архаичные заклятия типа «Алохомора». Вход контролировал оптический сенсор плотности маны, считывавший духовные цепи каждого входящего и сопоставлявший их с базой данных Башни Часов.

Внутренний двор был полон молодых людей.

Студенты от четырнадцати до двадцати лет были одеты в строгую, удобную форму темно-синего и серого цветов с серебряными кантами. Никаких мешковатых черных балахонов, волочившихся по земле. Юноши и девушки шли группами, оживленно споря над портативными планшетами, листая толстые фолианты по квантовой механике и высшей алхимии.

– Погляди туда, – шепнула Гудако, тронув мужа за локоть.

Гарри повернул голову.

У парапета каменной лестницы стоял высокий белокурый юноша с тонкими чертами лица. Драко Малфой. На нем был рабочий халат алхимика второго курса, рукава были закатаны, обнажая предплечья, испачканные серым порошком сублимированного серебра. Рядом с ним стоял круглолицый, плотный парень с коротко стриженными темными волосами — Невилл Долгопупс.

– Я говорю тебе, Малфой, – горячо доказывал Невилл, чертя стилусом график на прозрачном планшете, – если добавить экстракт корня мандрагоры не в фазе полураспада, а после предварительной криогенной стабилизации, проводимость эфирных каналов в тканях увеличится втрое! Твой расчет по свинцовой трансмутации летит ко всем чертям из-за теплового расширения!

– Долгопупс, ты мыслишь как магловский агроном, – поморщился Драко, но в его тоне не было прежней ядовитой ненависти — лишь чистое академическое упрямство. – Криостабилизация разрушит тонкие эфирные связи в структуре стебля. Нам нужен катализатор на основе платины. Я вчера запросил образцы из лаборатории минералогии в Лондоне. Если профессор Вельвет утвердит заявку, проверим оба варианта в пятницу. По рукам?

– По рукам, – Невилл протянул ладонь, и Малфой без колебаний пожал ее.

Гарри на секунду замер. Бывший чистокровный сноб, презиравший все нечистокровное, и сын замученных до безумия авроров спокойно жали друг другу руки над научным проектом. Без ненависти. Без родовых проклятий. Без вековой лжи о «превосходстве крови».

– Значит, это действительно работает, – прошептал Гарри, чувствуя, как с души спадает еще один невидимый камень.

– Конечно работает, – отозвалась Гермиона, шедшая рядом. – Когда у людей появляется настоящая цель и четкие, объективные критерии знаний, для средневековых предрассудков просто не остается места.

Они вошли в Большой Зал.

Знаменитый потолок, некогда заколдованный под звездное небо, теперь служил гигантским трехмерным проектором реального времени. Вместо статичных созвездий там плавно вращалась детальная голографическая модель солнечной системы с траекториями движения искусственных спутников Земли и энергетическими узлами Лей-линий планеты.

Вместо четырех длинных столов факультетов в зале были установлены амфитеатром удобные рабочие места со встроенными терминалами. А во главе зала, на возвышении из черного мрамора, заседала высокая комиссия.

В центре восседала Лорелей Бартоломей. Ее ледяной взор сканировал ряды собравшихся лордов, среди которых выделялись чопорные представители старейших европейских семейств магов.

– Приветствую представителей Халдеи, – раздался четкий, металлический голос Бартоломей, когда Гарри и Гудако вошли под своды зала.

Шепот в рядах лордов мгновенно стих. Десятки взглядов устремились на юношу с короткими темными волосами и девушку с огненно-рыжим хвостом. Даже самые надменные аристократы Башни Часов знали: перед ними стоят те, чьи имена золотыми буквами вписаны в скрижали выживания человеческого вида. Люди, чьим приказам беспрекословно подчинялись древнейшие герои легенд.

– Лорд Бартоломей, – Гарри отвесил легкий, вежливый поклон. – Мы прибыли по вашему приглашению.

– Прошу занять места в президиуме, – Лорелей указала на два свободных кресла по правую руку от себя.

Один из пожилых лордов в тяжелой бархатной мантии, представитель итальянской ветви Ассоциации, нервно кашлянул в кулак и поднялся со своего места:

– Леди Бартоломей… При всем уважении к заслугам Мастеров Халдеи, мы собрались здесь для утверждения внутреннего устава провинциального образовательного центра. Стоит ли привлекать внешние силы к вопросу о распределении квот для коренных чистокровных семейств региона? Мы получили петиции от выживших членов так называемого британского дворянства…

– Какого дворянства, лорд Вальдемари? – перебил его Уэйвер Вельвет, подходя к центральной трибуне и бросая на стол толстую стопку документов. – Тех вырожденцев, которые двадцать лет не могли поймать одного психопата с расщепленной душой? Тех, чьи семейные архивы на девяносто процентов состоят из поддельных генеалогических грамот и отчетов о нелегальных сделках с гоблинами?

– Но традиции… – попытался возразить старик.

– Традиции мертвого мира никому не интересны, – ледяным тоном отчеканила Лорелей Бартоломей, и ее рука легла на рукоять стального хлыста. – Северная Академия создана не для того, чтобы тешить самолюбие выродившихся аристократов. Она создана для интеграции тауматургии в общую научную парадигму человечества перед лицом будущих космических угроз. Квоты по признаку «чистоты крови» отменяются навсегда. Единственный критерий приема — плотность духовных цепей, коэффициент интеллекта и результаты стандартного тестирования. Решение окончательное и обжалованию не подлежит.

В зале повисла тяжелая тишина. Ни один лорд не посмел возразить. Бартоломей повернулась к Гарри:

– Мистер Поттер… точнее, Мастер Гарри. Есть ли у вас замечания по функционированию объекта?

Гарри поднялся, оглядел величественный зал, заглянул в глаза сидевшим внизу студентам — молодым, смелым, жаждущим настоящих знаний, а не школьных дрязг.

– Замечаний нет, лорд Бартоломей, – спокойно ответил он. – Единственное, о чем я прошу… уберите из архивов имя «Поттер» как символ исключительности. Если мои дети когда-нибудь решат учиться здесь, они придут под фамилией Фудзимару. И будут сдавать экзамены на общих основаниях.

По залу прокатился одобрительный гул среди молодых исследователей. Гермиона Грейнджер открыто улыбнулась, делая пометку в своем протоколе.

Комиссия была завершена. Старый мир окончательно сдал свои последние позиции без единого выстрела.

***

Пока в замке продолжались официальные банкеты и подписания документов, Гарри решил выйти на воздух.

Шотландский полдень радовал необычным теплом. Спустившись по извилистой каменной тропе, он вышел к окраине деревни Хогсмид.

Раньше это было сонное, застрявшее в девятнадцатом веке поселение с покосившимися соломенными крышами и вечной грязью под ногами. Теперь Хогсмид напоминал образцовый европейский студенческий городок: аккуратные мощеные брусчаткой улицы, современные кофейни с бесплатным беспроводным интернетом, книжные магазины, где научные трактаты по квантовой физике соседствовали с репринтами древних гримуаров, и новенькие трамвайные пути, соединяющие станцию с замком.

Гарри шел не спеша, засунув руки в карманы куртки. На нем были простые джинсы и темная ветровка — никто из прохожих не обращал на него внимания, принимая за обычного старшекурсника или молодого преподавателя.

У небольшого придорожного гаража с вывеской «Мотомастерская и автосервис Макферсона» стоял тяжелый черный мотоцикл с хромированными выхлопными трубами.

Возле разобранного двигателя на корточках сидел мужчина.

На нем была потертая кожаная куртка без рукавов, надетая прямо на выцветшую серую футболку, засаленные джинсы и тяжелые армейские ботинки. Длинные черные волосы с густой сединой на висках были стянуты сзади в неаккуратный хвост. Мужчина с остервенением затягивал гаечным ключом болты на карбюраторе, тихо ругаясь сквозь зубы на крепком лондонском диалекте докеров.

Гарри остановился в пяти шагах.

– Смесь слишком богатая, – негромко произнес он. – Если не отрегулировать жиклер холостого хода, свечи зальет при первом же подъеме на холм.

Мужчина замер. Гаечный ключ в его руке дрогнул.

Он медленно выпрямился, вытер перепачканные машинным маслом ладони о грязную ветошь и повернулся.

Сириус Блэк.

Бывший узник Азкабана, бывший лихой бунтарь Мародер и крестный отец «Избранного» Годрика выглядел совершенно иначе. Исчезла лихорадочная, безумная спесь чистокровного беглеца. Лицо его осунулось, покрылось глубокими морщинами и загаром человека, работающего под открытым небом, но серые глаза стали ясными. Трезвыми. В них больше не плескалось безумие дементоров или слепая преданность приказам Дамблдора.

– Надо же, – хрипло произнес Сириус, оглядывая Гарри с ног до головы. – Маленький сквиб из чулана… А теперь командир, перед которым трепещут лорды Башни.

– Добрый день, мистер Блэк, – спокойно ответил Гарри, не приближаясь.

Сириус тяжело вздохнул, бросил тряпку на верстак и достал из кармана пачку дешевых магловских сигарет. Чиркнула обычная одноразовая зажигалка. Он глубоко затянулся, выпустив клуб серого дыма в сторону вересковых пустошей.

– Не называй меня так. Меня уже давно никто не называет лордом или мистером. Здесь я просто Сириус. Механик третьей категории. Чиню моторы местным студентам и фермерам. Платят мало, зато голова не болит от чужого вранья.

– Почему здесь? – спросил Гарри, глядя на старый мотоцикл. – Профессор Вельвет говорил, что вы уехали в Ливерпуль.

– Был в Ливерпуле, – Сириус криво усмехнулся. – Работал в доках. Таскал ящики. Пил как проклятый три месяца подряд, пока печень не дала сбой. А потом… потом понял, что бегу от самого себя. Приехал сюда. Поближе к замку. Не ради магии — к черту ее, я палочку уже полгода в руки не брал, да ее и сломали инспекторы при аресте… Просто хотел увидеть, чем все это закончится.

– И как? Увидели?

Сириус помолчал, глядя куда-то вдаль, на сверкающие шпили обновленной Академии:

– Увидел. Знаешь, парень… Когда нас арестовали после той позорной бойни у твоего особняка, я ненавидел тебя. Ненавидел всей душой. Думал: вот щенок, поднялся на магловских технологиях, втоптал в грязь честь рода, опозорил Годрика, сломал жизнь Джеймсу… А потом я сидел в камере предварительного заключения в Эдинбурге. Без магии. Без выпивки. И церковный следователь положил передо мной протоколы допросов пожирателей смерти за последние двадцать лет.

Сириус снова затянулся, и кончик сигареты ярко вспыхнул:

– Я читал их трое суток напролет. И знаешь, что я понял, Гарри? Нас не было. Нашей «великой войны» не существовало. Была кучка перепуганных идиотов, которыми старый маразматик Дамблдор крутил как деревянными солдатиками. Мы бросали в пожирателей парализующие лучики, пока они вырезали семьи маглов целыми деревнями. Мы теряли друзей — Марлин, Доркас, братьев Прюэттов… А Альбус гладил нас по головке и твердил: «Каждый заслуживает второго шанса во имя Высшего блага».

Голос Сириуса сорвался, в нем прорезалась старая, застарелая боль:

– Он ведь знал. Знал, что Питер предатель, еще за месяц до Хэллоуина. Знал, но позволил напасть на коттедж, чтобы «активировать пророчество». А потом… потом он убедил Джеймса и Лили выбросить тебя на улицу. И мы… мы, черт побери, стояли рядом и кивали! Джеймс праздновал спасение Годрика, пил огневиски ящиками, а его родная плоть и кровь замерзала в чулане под лестницей у этой истерички Петунии!

Сириус с силой швырнул окурок под ноги и растоптал его тяжелым ботинком:

– Какими же мы были ублюдками, Гарри. Какими слепыми, напыщенными скотами.

Гарри слушал молча. В его груди не шевельнулось торжество. Было лишь странное, очищающее чувство завершенности.

– Вы были детьми своего времени, Сириус, – негромко произнес он. – Вас вырастили в изоляции, внушили вам ложные идеалы и заставили поверить, что за пределами вашего круга нет жизни. Я не виню вас. Но и прощать мне вас не за что. Мы чужие.

– Я знаю, – глухо отозвался Блэк, опуская голову. – Я не прошу прощения. Я не Джеймс, чтобы скулить о пощаде, когда земля ушла из-под ног. Джеймс сломался. Он до сих пор верит, что его обделили. А я… я просто хотел отдать тебе кое-что.

Сириус полез в глубокий карман куртки и извлек небольшой сверток из выцветшей бархатной ткани. Он протянул его Гарри:

– Возьми. Это не магия. Это единственное, что я успел вытащить из сейфа на площади Гриммо до того, как его опечатала Инквизиция.

Гарри помедлил, затем принял сверток и развернул ткань.

На его ладони лежал тяжелый карманный хронометр из матового серебра на толстой цепочке. На внутренней стороне крышки была выгравирована надпись: *«Гарри Поттеру в день его наречения. С верой в твой собственный путь. Чарльз Поттер, 31 июля 1980 года».*

– Твой дед, Чарльз, – тихо сказал Сириус. – Он успел заказать эти часы у швейцарских мастеров за неделю до своей гибели. Он терпеть не мог Дамблдора. Всегда говорил, что Альбус погубит семью своими проповедями. Чарльз хотел подарить их тебе, когда ты родился. Джеймс потом запер их в дальнем ящике, заявив, что сквибу семейные реликвии без надобности… Я нашел их случайно. Возьми. Они твои по праву.

Гарри провел пальцем по прохладному металлу. Хронометр тихо, мерно тикал. Простой механический ход, не зависящий от магии или заклятий. Память о человеке, который не делил внуков на угодных и лишних.

– Спасибо, Сириус, – искренне произнес Гарри, убирая часы во внутренний карман ветровки. – Это… действительно важно для меня.

Сириус слабо улыбнулся — впервые за весь разговор на его лице промелькнула тень того прежнего, бесшабашного юноши, каким он был до Азкабана:

– Береги своих детей, Гарри. Не повторяй наших ошибок. Не строй для них золотых клеток.

– Не повторю, – твердо ответил юноша. – А вы… берегите себя. И все-таки отрегулируйте жиклер. На подъеме к перевалу мотор заглохнет.

Сириус коротко хохотнул, подхватил гаечный ключ и подмигнул:

– Слушаюсь, командир. Удачи тебе.

Гарри развернулся и зашагал обратно по мощеной улице Хогсмида. Он не оглядывался. Прошлое получило свою последнюю точку, аккуратную и бесповоротную.

***

На холме над озером его уже ждала Гудако.

Девушка сидела на деревянной скамейке под раскидистым кленом, держа в руках бумажный стаканчик с горячим шоколадом. Ветер трепал ее огненные волосы, а в глазах плясали озорные искорки.

– Ну что, попрощался с призраками? – с теплой улыбкой спросила она, когда Гарри сел рядом и обнял ее за плечи.

– Попрощался, – он достал серебряный хронометр деда и показал ей. – Кажется, среди моих предков все-таки был один нормальный человек.

Гудако взяла часы, повертела в руках, прислушиваясь к мерному тиканью:

– Красивые. Отдадим их Артуру, когда подрастет. Пусть знает, что время всегда идет вперед, как бы прошлое ни пыталось уцепиться за пятки.

Они сидели в тишине, наблюдая за тем, как вечернее солнце медленно опускается за далекие синие вершины шотландских гор.

Над Академией мягко зажглись огни. Студенты высыпали на террасы, кто-то запускал в воздух светящиеся механические модели планет, из окон алхимического корпуса доносился приглушенный джаз из радиоприемника. Это был живой, настоящий, дышащий мир. Мир, в котором наука и чудо переплелись в единый гармоничный узор, создавая будущее без страха и предрассудков.

– Нам пора домой, – тихо сказала Гудако, прижимаясь к его щеке. – Мэш писала, что Ольга отказывается засыпать без твоей сказки про дракона с горы Олимп.

– Тогда не будем заставлять нашего маленького директора ждать, – улыбнулся Гарри.

Они поднялись со скамейки и рука об руку пошли к посадочной площадке, где их ждала парящая капсула Халдеи.

А далеко на юге, в промозглом пригороде Бристоля, в крошечной съемной квартирке за засаленным столом сидели двое пожилых, сломленных людей. Они ужинали черствым хлебом и остывшим супом, вздрагивая от каждого стука в дверь и боясь взглянуть в вечерние газеты.

В специализированном пансионате в Суррее молодой человек с уродливым шрамом на лбу пускал слюни в подушку, глядя в выключенный экран телевизора и пытаясь вспомнить заклинание призыва метлы, которое навсегда стерлось из его мертвого разума.

А на далеком скалистом острове в Северном море седой старик в грубом рубище беззвучно плакал в узкую бойницу своей кельи, слушая мерный, безжалостный шум