← Назад к обзору

Поттер из семьи Каваками

Осколки Зеркала

Кабинет директора Хогвартса еще никогда не казался таким тесным и душным. Все жужжащие и посвистывающие серебряные приборы словно замерли, прислушиваясь к густой, наэлектризованной тишине. Альбус Дамблдор стоял у окна, глядя на темные очертания Запретного Леса. Его спина была прямой, но в позе чувствовалась небывалая доселе усталость. Он проиграл. Не просто потерпел тактическое поражение – он был унижен. На его поле, по его правилам, которые противник с легкостью проигнорировал и растоптал.

– Ты должен был это предвидеть, Альбус! – голос Джеймса Поттера, сорванный и хриплый от крика, резанул по тишине. Он мерил шагами кабинет, как зверь в клетке. Его лицо, обычно выражавшее лишь самодовольство и спесь, сейчас было искажено смесью ярости и неприкрытого страха. – Ты отправил ее на «плановый осмотр»! Ты заверил меня, что все под контролем!

– Контроль был потерян в тот момент, когда мы недооценили их, Джеймс, – ровно ответил Дамблдор, не оборачиваясь. Его спокойствие действовало на Джеймса как масло, плеснувшее в огонь.

– Недооценили?! Это магглы! Грязные, никчемные магглы! Как они смогли?! Как этот… этот ублюдок, твой сын, – он ткнул пальцем в пустоту, словно Гарри стоял прямо здесь, – смог обезоружить тебя?!

– Он не обезоружил меня, – в голосе Дамблдора прорезалась сталь. Он медленно повернулся. В его глазах не было привычной доброты, лишь холодный, как лед в глубине Черного озера, анализ. – Он встретил мое заклинание физическим ударом и уничтожил его. Я никогда не видел и не читал ни о чем подобном. Это не магия. Это нечто иное. Дисциплина, энергия, отточенная до немыслимого уровня. Они не магглы, Джеймс. Они – другая форма силы. Силы, которую мы высокомерно проигнорировали.

В этот момент дверь кабинета без стука открылась, и внутрь скользнул Северус Снегг. Его черная мантия, казалось, впитывала свет. Лицо, как всегда, было непроницаемой маской, но в темных глазах плескалось что-то похожее на злорадное любопытство.

– Директор. Поттер. – Он кивнул, его взгляд задержался на мечущемся Джеймсе с нескрываемым презрением. – Я осмотрел место происшествия. И аврора Тонкс.

– И что?! – рявкнул Джеймс. – Нашел их след?

– Следов нет, – отрезал Снегг. Его голос был подобен шелесту лезвия по шелку. – Ни магических, ни физических. Они действовали как призраки. На авроре Тонкс нет следов заклятий. Ее вывели из строя точечными ударами по нервным узлам. Быстро, профессионально, нелетально. Это почерк не волшебников. Это почерк высококлассных убийц из мира магглов.

– Но они забрали Лили! – почти взвыл Джеймс. – Зачем? Выкуп? Они хотят денег? Я отдам все! Все золото Поттеров!

Снегг медленно перевел взгляд на Дамблдора, и в их глазах промелькнуло общее, мрачное понимание. – Они не взяли бы ее ради денег, Поттер, – тихо произнес Снегг. – Деньги у них, очевидно, есть. Судя по уровню их технологий, больше, чем у всего нашего мира.

– Тогда зачем? – в голосе Джеймса впервые прозвучал не гнев, а настоящий, животный ужас.

Снегг помолчал, словно смакуя момент. – Они забрали ее не как заложницу. Они забрали ее как улику.

Джеймс замер. Кровь отхлынула от его лица, оставив на смуглой коже мертвенно-серые пятна. – Что… что ты имеешь в виду?

– Подумай, Поттер, – прошипел Снегг, делая шаг к нему. – Они не просто так явились в Токио. Они не просто так отказались от твоего щедрого предложения. Они действуют по своему плану. Они собрали информацию. Они провели разведку. Они встретились с Лили в том кафе не для того, чтобы поговорить. Они что-то искали. И, видимо, нашли.

Дамблдор закрыл глаза. Он понял. Он все понял в тот момент, когда Снегг произнес слово «улика». Весь их тщательно выстроенный мир, вся их ложь, державшаяся десятилетиями, затрещала по швам.

– Зелье… – прошептал Джеймс, и его ноги подкосились. Он рухнул в кресло, глядя на Снегга с мольбой утопающего. – Они не могли… Откуда им знать?

– Они знают, – констатировал Дамблдор, открывая глаза. Его голос был тяжелым, как могильная плита. – Они знают, Джеймс. И теперь они выведут ее из-под его действия. Они очистят ее разум. И тогда… тогда она все вспомнит.

Картина, нарисованная Дамблдором, была апокалиптической. Лили Поттер. Любимица Гриффиндора, светлая и добрая волшебница, символ сопротивления. Проснувшаяся после двадцатилетнего ментального плена. Рассказывающая всему миру, как ее муж, герой войны Джеймс Поттер, годами держал ее в рабстве с помощью сильнейшего любовного зелья. Как он заставил ее смотреть на ритуал, калечащий ее собственного сына. И как он, Альбус Дамблдор, величайший светлый маг, все знал и покрывал это ради «высшего блага». Это будет конец. Не просто конец репутации. Конец всего, во что верил магический мир.

– Мы должны вернуть ее! – Джеймс вскочил, его глаза дико блестели. – Немедленно! Мы должны найти их! Стереть им память! Убить их всех!

– Успокойся! – голос Дамблдора ударил, как хлыст. В нем больше не было ни капли старческой доброты. – Твоя истерика нам не поможет! Силой мы их не возьмем, это уже очевидно. Они растворились. Ни один наш поисковый артефакт, ни одно заклятие не может их обнаружить. Они ушли в свой мир, как в другую реальность, куда нам нет доступа.

– Значит, все кончено? – прошептал Джеймс, снова оседая в кресло.

– Нет, – медленно произнес Дамблдор. Он подошел к столу и оперся на него костяшками пальцев. Его взгляд был устремлен в никуда. – Война не проиграна. Мы лишь проиграли битву. Они думают, что, забрав Лили, они получили ключ к победе. Но они забыли одно. У нас тоже есть ключ.

Он посмотрел на Джеймса, затем на Снегга. – Годрик. Он – герой этого мира. Он – «Мальчик-который-выжил». Его слово все еще закон для большинства. Мы должны действовать на опережение. Мы должны создать свою версию правды, прежде чем они успеют озвучить свою.

– Какую правду? – недоверчиво спросил Снегг.

– Правду о том, – Дамблдор выпрямился, и в его фигуре снова появилась несокрушимая мощь, – что второй, потерянный сын Поттеров, Гарри, был похищен в детстве темными магами и воспитан ими в ненависти к нашему миру. Что он попал под влияние могущественной темной организации, маскирующейся под маггловскую корпорацию. Что это они, используя темнейшие ритуалы, похитили его мать, Лили Поттер, чтобы сломить дух героев магической Британии. Мы объявим их врагами всего магического сообщества. Мы выставим награду за их головы. Мы обратимся за помощью к Международной Конфедерации Магов. Мы сделаем их изгоями. И когда Лили очнется, кто поверит ей, сломленной и одурманенной темной магией женщине, против слова Дамблдора и героя Годрика Поттера?

План был циничным, чудовищным и гениальным в своей простоте. Он не решал проблему, но он создавал информационный щит, дымовую завесу, которая могла дать им время.

Джеймс смотрел на Дамблдора с благоговением. Страх в его глазах сменился новой, отчаянной надеждой. – Да… да! Годрик… он сделает это! Он выступит в Визенгамоте! Он расскажет всем!

Снегг молчал. Он смотрел на двух самых могущественных светлых волшебников Британии и видел не героев, а двух загнанных в угол интриганов, готовых утопить весь мир во лжи, лишь бы спасти собственную шкуру. И впервые за долгие годы он почувствовал что-то, помимо привычной желчи и ненависти. Он почувствовал отвращение.

***

Она просыпалась медленно, мучительно, словно всплывая из вязкого, теплого болота на поверхность ледяного озера. Первым вернулось ощущение тела. Ломота в каждом суставе, холодный пот, покрывавший кожу, дрожь, которую она не могла унять. Затем пришли звуки – ровное, тихое пиканье приборов, шелест кондиционера. И запахи – стерильный, медицинский, чужой.

Лили Поттер открыла глаза.

Потолок был идеально белым, без единой трещинки. Стены – светло-серые. Никаких движущихся портретов, никаких парящих свечей. Она лежала на кровати, слишком удобной, слишком мягкой, укрытая легким, но теплым одеялом. На ее руке был закреплен тонкий браслет с мигающим огоньком, от которого тянулись провода к монитору у кровати.

Паника ударила, как физический удар. Где она? Это не Святой Мунго. Не Гриммо. Не Хогвартс. Воспоминания были рваными, как старая ткань. Больница… взрыв… фиолетовый дым… целители в масках… голос Гарри… укол… темнота.

И еще одно, более глубинное чувство. Пустота. Там, где всегда было теплое, всепоглощающее чувство любви и преданности Джеймсу, теперь зияла дыра. Холодная, голодная, требующая… чего? Она не знала. Но от этой пустоты хотелось кричать.

– Джеймс… – прошептала она. Губы не слушались. Голос был чужим. – Мне нужен Джеймс…

Дверь бесшумно открылась, и в комнату вошла женщина. Высокая, светловолосая, с идеальной фигурой, облаченная в простой белый халат поверх строгого платья. Ее фиалковые глаза смотрели на Лили спокойно и отстраненно, как ученый смотрит на подопытный образец. Это была Агэха Куки.

– Джеймса Поттера здесь нет, – ее голос был ровным, лишенным эмоций. – И вы его больше не увидите.

– Кто вы? – прохрипела Лили, пытаясь сесть. Тело не слушалось, голова кружилась. – Где я? Что вам нужно?

– Меня зовут Агэха Куки. Вы находитесь в частной медицинской клинике «Куки Групп». Мы оказываем вам помощь.

– Помощь? – Лили истерически рассмеялась. – Вы похитили меня! Я жена Джеймса Поттера! Он найдет вас! Он…

– Он не сможет, – прервала ее Агэха. Она подошла к кровати и села на стул рядом. – Миссис Поттер. На протяжении последних двадцати лет ваш муж систематически опаивал вас модифицированной версией Амортенции. Любовным зельем, усиленным компонентами, подавляющими волю. То, что вы принимали за любовь, было химическим рабством. Сейчас мы выводим этот яд из вашего организма. Процесс называется «детоксикация». Он будет болезненным.

Лили смотрела на нее, как на сумасшедшую. – Ложь… Это все ложь! Джеймс любит меня! Он бы никогда…

– Он сделал это, – так же ровно продолжала Агэха. – Он сделал это, чтобы контролировать вас. Чтобы вы молча приняли его решение пожертвовать одним сыном ради другого. Чтобы вы не задавали лишних вопросов.

Сын. Гарри. Образ мальчика с холодными зелеными глазами снова вспыхнул в ее памяти. Его слова в кафе: «Вы думали обо мне, когда бросали меня на улице в чужой стране?».

– Нет… неправда… – забормотала она, закрывая уши руками, словно это могло заглушить не только голос Агэхи, но и собственные мысли.

И тут началось.

Сначала пришла волна невыносимого холода, заставившая ее зубы выбивать дробь. Затем – жар, от которого простыни, казалось, плавились. Ее тело выгнулось дугой. Перед глазами замелькали картинки, яркие, как вспышки молнии, лишенные всякой логики и последовательности.

Вот она, смеющаяся, танцует с Джеймсом на их свадьбе. Его улыбка… почему она кажется такой хищной? Вот она держит на руках двух младенцев. Два одинаковых личика, две пары ярких зеленых глаз. Тепло и счастье. Вот темная комната, руны на полу. Маленький Гарри плачет в углу. Джеймс держит ее за руку, его хватка – как стальные тиски. «Так надо, Лили. Для высшего блага». Ее собственное рыдание, но оно какое-то беззвучное, пустое. Она смотрит, как из ее сына вытягивают свет, и не может пошевелиться. Вот крик младенца, Годрика, и вспышка зеленого света. А где второй младенец? Где Гарри? Тишина. Вот Джеймс протягивает ей стакан с водой. «Выпей, дорогая, тебе станет легче». Она пьет. И боль уходит. Уходит страх, уходят вопросы. Остается только теплая, бездумная любовь к нему. Снова и снова, год за годом. Стакан воды. Чай. Сок. «Выпей, дорогая…»

– А-а-а-а! – крик вырвался из ее горла. Это был не крик боли. Это был крик души, которая осознала, что ее жизнь – ложь. Что ее любовь – яд. Что ее самые светлые воспоминания – фальшивка.

Она билась на кровати, срывая с себя провода. В комнату вбежали медики, но Агэха остановила их жестом. – Нет. Не вводите седативное. Она должна пройти через это. Ее разум борется.

Снаружи, за односторонним зеркалом, за этой сценой наблюдал Гарри. Он стоял, сжав кулаки так, что костяшки побелели. Рядом молча стоял Ямато.

– Это жестоко, – тихо сказал Ямато.

– Это необходимо, – ответил Гарри, не отрывая взгляда от мечущейся на кровати женщины. Он не узнавал в ней свою мать. Он видел лишь жертву пыток, проходящую через ад. Гнев на нее, который он лелеял годами, испарялся, оставляя после себя лишь горький пепел и холодную, как сталь, ярость, направленную на тех, кто это с ней сделал. – Они сломали ее. Наша задача – собрать осколки. Даже если они острые.

Крики Лили эхом отдавались в стерильных стенах клиники. Она выкрикивала бессвязные фразы, имена, проклятия. Она видела лица, которые давно забыла. Она чувствовала боль, которую годами глушило зелье. Ее реальность распадалась на миллионы острых осколков зеркала, и каждый из них отражал уродливую правду.

***

Через несколько дней, когда первый, самый острый период ломки миновал, в командном центре на вилле состоялось очередное совещание. Лили большую часть времени спала, измученная борьбой собственного сознания.

– Состояние пациентки стабилизировалось, – доложила Мияко, выводя на главный экран медицинские показатели. – Физическая зависимость почти преодолена. Теперь начинается самое сложное – психологическая реабилитация. Ее память возвращается фрагментами. Она в глубокой депрессии, чередующейся с приступами агрессии.

– А что наши друзья в Британии? – спросила Агэха, отпивая кофе.

– Паника, – усмехнулась Мияко. – Дамблдор разыграл свою карту. Весь магический мир гудит. Гарри официально объявлен темным магом, похитившим собственную мать под влиянием «японского синдиката темных искусств». Это цитата из «Ежедневного Пророка». За твою голову, Гарри, и за твою, Агэха-сан, назначена награда. Министерство магии направило официальный протест японскому правительству.

– Который был вежливо отклонен, – добавила Агэха. – Я уже пообщалась с премьер-министром. Он заверил меня, что Япония не выдает своих граждан, особенно по запросу, основанному на «магических домыслах». Они в ярости, но их руки связаны. Они не могут начать открытую войну с целой страной.

– Они играют в свою игру, мы – в свою, – подытожил Ямато. – Они создают информационный шум, чтобы дискредитировать нас и будущие показания Лили. Нам нужно подготовить ответ.

– Я уже готовлю, – Мияко вывела на экран другой набор данных. – Досье. Полный химический анализ зелья. Видеозаписи приступов Лили во время детоксикации. Финансовые отчеты Джеймса Поттера – я нашла несколько крупных анонимных закупок редких ингредиентов для Амортенции через подставные фирмы на протяжении двадцати лет. И, вишенка на торте, – она улыбнулась, – я нашла кое-что в архивах Святого Мунго. Зашифрованный файл. Личное дело Лили Поттер, которое вел лично Дамблдор. В нем есть упоминания о «посттравматическом синдроме после атаки Волан-де-Морта» и назначении «успокоительной терапии на основе зелий с целью стабилизации эмоционального фона». Он знал. Он все документировал, прикрываясь медицинскими терминами.

В комнате повисла тишина. – Это… это все меняет, – медленно произнес Гарри. – Это прямое доказательство.

– Да, – кивнула Агэха. – Но мы не можем просто выбросить это в мир. Нам нужно ее слово. Слово самой Лили. Она должна сама рассказать свою историю. Иначе они скажут, что мы все сфабриковали, а ее заставили говорить под пытками.

– Но она не готова, – возразила Крис. – Она сломлена.

– Значит, мы будем ждать, – твердо сказала Агэха. – Мы дадим ей время. Время и… правду.

Она посмотрела на Гарри. – Тебе нужно с ней поговорить.

– Я? – Гарри напрягся. – Я не знаю, что ей сказать.

– Скажи ей правду, – просто ответила Агэха. – Не как сын. Не как судья. А как единственный человек, кроме нее, который был там в тот день. Расскажи ей о Дурслях. О том, как тебя бросили. Обо всем. Ее разум сейчас – это комната, полная разбитых зеркал. Ей нужен кто-то, кто поможет ей собрать их в единую картину, какой бы уродливой она ни была.

Гарри молчал. Мысль об этом разговоре была ему отвратительна. Но он понимал, что Агэха права. Это был последний, самый важный этап «хирургического вмешательства».

Он вошел в ее палату вечером. Лили сидела на кровати, обхватив колени руками, и смотрела в окно, за которым бушевал тропический ливень. Она была худой, бледной, с огромными, потухшими глазами. Рыжие волосы тускло свисали на плечи. Она выглядела на десять лет старше своего возраста.

Она не обернулась, когда он вошел. – Они сказали, что ты придешь.

Гарри молча сел на стул напротив. – Я помню, – тихо сказала она, не глядя на него. – Осколками. Как во сне. Ритуал. Твои глаза… в них было столько боли. А я… я стояла и плакала. Пустыми слезами. Почему я ничего не сделала?

– Потому что не могли, – ровно ответил Гарри. – Вы были под действием зелья.

– Зелье… – она горько усмехнулась. – Удобное оправдание для всего. Для слабости. Для предательства.

Она наконец повернула к нему голову. В ее взгляде больше не было пустоты. Там была бездонная, выжженная пустыня вины. – Тот мальчик… в кафе… он был прав. Я бросила тебя. Дважды.

– Да, – подтвердил Гарри. Его голос был лишен эмоций. – После ритуала вы отдали меня Дурслям. Сестре вашей матери. Они ненавидели магию. И меня. Я жил в чулане под лестницей. Ел объедки. Меня били за любую провинность. А потом, когда мне было семь, они решили, что я им больше не нужен. Они полетели в отпуск в Японию и просто оставили меня на улице в Синдзюку.

Он говорил это сухо, как зачитывал отчет. Но каждое слово было подобно удару скальпеля, вскрывающему старые раны. Лили слушала, и ее лицо каменело. Слезы текли по ее щекам, но она их не замечала.

– А потом? – прошептала она.

– А потом меня нашла учитель Умэко. Она забрала меня к себе. Отправила в академию Каваками. Меня научили драться, научили выживать. Я обрел семью. Друзей. Жену. Я построил свою жизнь. Жизнь, в которой не было места для Поттеров.

Он встал. – Я рассказал вам это не для того, чтобы вы меня жалели. И не для того, чтобы прощали себя. Я рассказал это, чтобы вы знали правду. Всю правду. Что вы будете делать с ней дальше – ваш выбор.

Он повернулся, чтобы уйти. – Гарри, – ее голос заставил его остановиться у двери. Он был слабым, но в нем впервые за все это время прозвучала твердость. – Спасибо.

Он не обернулся. Просто вышел и закрыл за собой дверь.

Лили осталась одна. Она подошла к большому зеркалу на стене. Из него на нее смотрела изможденная, сломленная женщина с глазами старухи. Но впервые за двадцать лет она видела себя. Не отражение, которое хотел видеть Джеймс. Не куклу, которую дергал за ниточки Дамблдор. А себя. Лили Эванс. Которая любила, ошибалась, страдала. И которая позволила чудовищную несправедливость по отношению к собственному ребенку.

Она смотрела на свое отражение, и осколки в ее голове начали складываться в единую картину. Болезненную. Уродливую. Но цельную. И в глубине этой выжженной пустыни вины зародился крошечный, едва заметный росток. Не прощения. Не надежды. А холодной, ясной, как зимний рассвет, ярости.

Война еще не была окончена. Она только начиналась. И теперь у одной из сторон появилось новое, самое страшное оружие – правда.