Осминожка
Оберег с лавандовыми щупальцами
Майское солнце заливало просторную аудиторию проектирования мягких форм тёплым золотистым светом, в котором лениво кружились невесомые пылинки. На втором курсе отделения дизайна игрушек царила редкая для конца семестра сосредоточенная тишина, нарушаемая лишь мерным стрекотом швейных машинок, шуршанием кальки и щелчками портновских ножниц.
Мина сидела за своим рабочим столом у окна, склонившись над лекалами новой развивающей текстильной книги. Её длинные волосы были собраны деревянной шпилькой в небрежный узел на затылке, а кончик языка от усердия слегка касался верхней губы. Но стоило преподавателю отвернуться к интерактивной доске, как взгляд девушки сам собой соскальзывал на экран смартфона, лежавшего рядом с линейкой.
Прошёл ровно месяц.
Тридцать дней с того памятного вечера в полутёмной мастерской, когда они с Шону пили остывающий персиковый чай и делили булочки с кремом. Тот фестиваль завершился для неё маленьким триумфом: Оки не заняла первое место среди гигантских меха-роботов и неоновых киберпанковых чудовищ, но получила специальный приз студенческих симпатий за «Самый терапевтический концепт года». А главное — в день награждения Шону, как и обещал, стоял в первом ряду зрительного зала. Он не кричал и не свистел, как Минхёк с Чжухоном, едва не сорвавшие голос, а просто смотрел на неё снизу вверх своими невероятно глубокими, спокойными глазами и тепло улыбался.
В тот же вечер он впервые взял её за руку на набережной у университетского моста и спросил, не против ли она, если он будет провожать её не просто как заботливый сонбэ, а как человек, чьё сердце замирает каждый раз, когда она улыбается.
Мина тогда лишь крепче сжала его большую ладонь в ответ.
Лёгкая мечтательная улыбка коснулась её губ. Она машинально провела подушечкой пальца по гладкой поверхности стола, вспоминая сегодняшнее утро.
Они встретились перед первой парой у перехода между корпусами. Шону, как всегда, выглядел потрясающе эффектно в своей широкой тёмно-серой толстовке, плотных черных брюках-карго со множеством карманов и массивных кроссовках. Настоящий лидер третьего курса: высокий, широкоплечий, с невозмутимым лицом и аурой абсолютной уверенности, из-за которой первокурсники инстинктивно уступали ему дорогу.
И именно к этому монументальному образу Мина сегодня добавила одну очень важную деталь.
Она потратила три ночи, чтобы сшить уменьшенную копию своей осьминожки Оки из тончайшего лавандового микроплюша с наполнителем с эффектом памяти. Маленькая игрушка получилась размером чуть больше женской ладони: с вышитыми шёлковой нитью блестящими глазками, крошечным матросским воротничком и аккуратным металлическим карабином.
– Стой смирно, Хёнву, – шептала она утром, прячась за широкой мраморной колонной холла и пугливо оглядываясь по сторонам.
– Я стою, – послушно отзывался Шону, даже не пытаясь сопротивляться. Он лишь чуть опустил голову, наблюдая, как её тонкие пальчики увлечённо возятся с его одеждой. – А что ты делаешь?
– Ставлю метку, чтобы все знали, чей ты медведь, – лукаво фыркнула Мина, с тихим щелчком защёлкивая прочный карабин на широкой шлёвке его брюк, прямо над правым бедром.
Лавандовая осьминожка повисла на плотной чёрной ткани карго, забавно подрагивая мягкими щупальцами при каждом его движении. Контраст между брутальным уличным стилем Шону и пастельно-зефирной плюшевой игрушкой был настолько абсурдным и трогательным одновременно, что Мина едва сдержала счастливый смех.
– Если тебе неловко, можешь снять и спрятать в рюкзак, – запоздало спохватилась она, подняв на него виноватый взгляд. – Я не подумала… твои друзья ведь засмеют.
Шону тогда не стал ничего снимать. Он лишь положил свою широкую ладонь ей на макушку, слегка взъерошил волосы и произнёс своим низким, бархатным голосом, от которого у неё до сих пор бежали мурашки:
– Ни за что не сниму. Она мягкая. И пахнет твоим лавандовым мылом. Пусть смотрят.
Воспоминание было настолько ярким, что Мина почувствовала, как щёки снова заливает предательский румянец.
– Эй, дизайнер, вернись на землю, – прошептала сидевшая рядом Сомин, легонько пихнув её локтем. – Ты уже пять минут разглаживаешь один и тот же угол выкройки. У тебя такое лицо, будто ты выиграла грант на миллион вон. Опять о своём медведе думаешь?
– Вовсе нет, – смутилась Мина, спешно хватаясь за мел. – Я думаю о технологии скрытого шва.
– Ага, конечно. А глаза светятся, как гирлянды на Рождество, – хмыкнула подруга, возвращаясь к работе. – Представляю, что сейчас творится в кафетерии. У третьего курса пары закончились полчаса назад. Спорим, Минхёк уже устроил из этого трагедию века?
Мина тихо вздохнула, бросив взгляд на часы на стене аудитории. До конца пары оставалось ещё сорок минут.
Она даже не представляла, насколько Сомин была права.
***
В студенческом кафетерии цокольного этажа главного корпуса в этот час яблоку негде было упасть. Гул голосов, звон чашек о блюдца и шипение кофемашины сливались в единый непрерывный поток.
За любимым угловым диваном, вокруг которого студенты старались не шуметь слишком сильно из уважения к старшим, в полном составе расположилась компания третьекурсников.
Вонхо методично поглощал белковый омлет с курицей, скрупулёзно подсчитывая калории в приложении на телефоне. Напротив него Хёнвон, положив голову на сложенные руки, дремал прямо на полированной столешнице, полностью игнорируя окружающий мир. Чжухон и Чангюн делили одну пару беспроводных наушников, увлечённо отстукивая ритм пальцами по столу и споря о структуре бриджа в новом треке. Кихён со вздохом педантично протирал влажной антибактериальной салфеткой края подноса, прежде чем поставить туда свой чай.
Шону сидел с краю. Он уже разделался со своим обедом и теперь лениво потягивал холодный американо через черную трубочку, листая на планшете видеозаписи вчерашней танцевальной практики. На нём всё так же была расстёгнутая серая толстовка поверх белой футболки и те самые плотные брюки-карго.
Он чувствовал себя абсолютно умиротворённо. Единственное, чего ему сейчас искренне хотелось — чтобы скорее наступило три часа дня, когда у Мины закончатся занятия, и он сможет пойти встретить её у дверей мастерской.
– Хён, передай салфетки, – Минхёк плюхнулся на диван рядом с Шону, держа в руках стаканчик с клубничным смузи.
Шону молча потянулся к центру стола, приподнявшись с дивана, чтобы достать металлическую салфетницу. Плотная ткань его брюк натянулась, толстовка сдвинулась назад, и лавандовая плюшевая осьминожка, до этого скромно прятавшаяся в складках одежды, плавно выскользнула наружу, покачиваясь на шлёвке в такт его движениям.
Минхёк замер с открытым ртом. Стаканчик со смузи опасно накренился в его руке.
Он медленно проморгался, сдвинул челку со лба и наклонился ближе к бедру лидера, словно не веря собственному зрению.
– Так… – неестественно протянул Минхёк, и в его голосе прорезались истерические нотки. – Либо у меня началась гипогликемия от нехватки сахара, либо капитан нашего потока, главный танцор университета и обладатель чёрного пояса по тхэквондо… только что обзавёлся хвостом из щупалец.
Разговоры за столом мгновенно оборвались.
Даже Хёнвон, казалось бы, спавший летаргическим сном, медленно приоткрыл один глаз и сфокусировал мутный взгляд на поясе Шону.
Чжухон подавился воздухом, судорожно выдернул наушник из уха и указал дрожащим пальцем на игрушку:
– Это… это то, о чём я думаю?!
– Святые угодники, – пробормотал Кихён, застыв с салфеткой в воздухе. Он аккуратно положил её на стол, прищурился и придвинулся ближе, внимательно разглядывая предмет всеобщего шока. – Это же миниатюрная версия Оки. Та самая. С присосками. Настоящий ручной пошив.
Шону спокойно опустился обратно на диван, передал Минхёку салфетницу и сделал глоток кофе, даже бровью не поведя. Его лицо сохраняло абсолютное, олимпийское спокойствие, хотя кончики ушей предательски порозовели.
– Ну висит. И что? – невозмутимо отозвался он низким басом.
– «И что?!» – вскричал Минхёк, хватаясь за голову обеими руками. – Хёнву-я! Ты носишь на бедре лавандового морского гада! Ты в зеркало смотрелся перед выходом? Ты выглядишь так, будто можешь в одиночку перевернуть грузовик, но при этом сбоку у тебя болтается зефирка с глазками-бусинками!
– Это не зефирка, а качественный мерч, – авторитетно вставил Чангюн, склонившись через стол и с неподдельным интересом потыкав осьминожку пальцем. – Смотрите, какая мягкая. Хён, где ты её взял? Мина сшила?
– Руки, – Шону коротко шлёпнул макнэ по запястью, заставляя убрать пальцы от плюша. – Не трогай грязными руками, ты только что пиццу ел. Да, Мина сделала. Сегодня утром.
– Она тебя пометила! – радостно взвыл Чжухон, хлопнув себя по колену. – Ребята, вы понимаете масштабы катастрофы? Наш медведь официально окольцован! Точнее, ощурпален! Всё, девчонки с первого курса, можете расходиться, капитан ушёл на дно морское под предводительством осьминога!
– Оставь в покое человека, Чжухон, – добродушно усмехнулся Вонхо, оторвавшись от контейнера с едой. Он окинул Шону внимательным взглядом и тепло улыбнулся: – По-моему, очень круто. Это показывает, что ему плевать на чужое мнение. Только уверенный в себе парень может носить такую штуку на поясе и выглядеть при этом как скала. Дай пощупать, Хёнву, там наполнитель с микрогранулами?
– Вонхо, у тебя пальцы в соусе, даже не приближайся, – предупреждающе прищурился Шону, прикрывая игрушку ладонью, как величайшую драгоценность.
– Боже, посмотрите на него, – закатил глаза Кихён, хотя в глубине его глаз плясали тёплые насмешливые искры. – Он охраняет её свирепее, чем свой дипломный проект. Знаешь, Хёнву, если бы месяц назад мне сказали, что ты позволишь второкурснице повесить на свои тактические карго плюшевого моллюска, я бы вызвал санитаров.
– Завидуй молча, Кихён, – не остался в долгу Шону, неспешно размешивая лед в стакане трубочкой. – Тебе никто эксклюзивные брелоки ручной работы не дарит.
За столом раздался дружный взрыв хохота.
Минхёк чуть не свалился с дивана, утирая выступившие от смеха слёзы:
– «Эксклюзивные брелоки»! Вы только послушайте эти интонации! Гордость так и прёт! Хён, признайся, ты же сам её попросил? Сказал: «Мина, если ты не сошьёшь мне осьминога, я не смогу ходить на пары»?
– Ничего я не просил, – Шону наконец позволил лёгкой, мягкой улыбке тронуть свои губы. Он опустил взгляд на крошечную Оки, бережно коснувшись пальцем её мягкого щупальца. – Она сама прицепила. Сказала, чтобы я помнил о ней.
– Как будто ты можешь о ней забыть, – лениво пробормотал Хёнвон, снова устраиваясь поудобнее на столе. – Ты последние три недели только о ней и говоришь. «Мина любит персиковый чай», «Мина вчера до двух ночи визуализировала текстуры», «У Мины сессия, надо купить ей витамины»… Мы уже наизусть знаем её расписание.
– Кстати о расписании, – Чангюн взглянул на настенные часы над стойкой бариста. – Без пяти три. У дизайнеров пара заканчивается через пять минут.
Шону мгновенно подобрался. Ленивая вальяжность испарилась без следа. Он допил остатки американо одним большим глотком, скомкал салфетку, выбросил её в урну у стола и поднялся во весь свой внушительный рост.
– Я пошёл, – бросил он друзьям, поправляя капюшон толстовки.
– Иди-иди, Ромео с присосками! – махнул ему вслед Минхёк. – Передавай Мине привет и скажи, чтобы мне она сшила акулу! Я тоже хочу эксклюзивный мерч!
– Обойдёшься, – бросил через плечо Шону, но в его голосе не было ни капли злости.
Он вышел из шумного зала кафетерия и неспешно зашагал по залитому солнцем коридору к западному крылу, где располагались творческие мастерские. Каждый шаг отдавался тихим позвякиванием карабина на бедре.
Навстречу попадались студенты. Некоторые бросали удивлённые взгляды на его пояс, перешёптывались, кто-то прятал улыбки. Но Шону шёл с высоко поднятой головой, расправив широкие плечи. Ему не было стыдно ни на секунду. Наоборот, маленькая мягкая осьминожка казалась ему самым дорогим аксессуаром в мире — невидимой, но прочной нитью, связывающей его с девушкой, которая перевернула всю его размеренную жизнь с ног на голову.
Когда он подошёл к дверям аудитории номер 304, электронный звонок как раз возвестил об окончании занятий.
Двери распахнулись, и в коридор выплеснулась шумная толпа студентов с тубусами, планшетами и папками для чертежей. Шону отступил к противоположной стене, терпеливо ожидая.
Мина вышла одной из последних. Она шла рядом с Сомин, увлечённо слушая её щебетание и пытаясь на ходу запихнуть в холщовую сумку длинную деревянную линейку. На ней были свободные джинсы с пятнышком жёлтой краски на колене и мягкий мятный свитер оверсайз.
Шону замер, любуясь ею. В его груди разлилось то самое знакомое, щемящее тепло, которое возникало каждый раз при взгляде на неё.
– Эй, дизайнер, – негромко позвал он.
Мина вздрогнула, резко подняла голову и тут же засияла. Вся накопившаяся за долгий учебный день усталость словно растворилась без следа.
– Хёнву! – выдохнула она, забыв про непокорную линейку.
– Так, ладно, я испаряюсь, – быстро среагировала Сомин, заговорщически подмигнув подруге. – Пока, Мина! Сонбэ, берегите её, она сегодня героически победила швейную машинку!
Не дожидаясь ответа, Сомин юркнула в толпу студентов и скрылась за поворотом.
Мина сделала несколько быстрых шагов и остановилась перед Шону, запрокинув голову. Он был почти на голову выше неё, и ей всегда приходилось смотреть снизу вверх, но в этой разнице было что-то невероятно уютное.
– Ты долго ждал? – спросила она, невольно разглядывая его лицо.
– Минут пять, – он протянул руку и легко перехватил её тяжелую сумку, перевесив через своё плечо. – Устала?
– Немного. Раскрой ткани для макетов — это адский труд, пальцы до сих пор гудят, – пожаловалась она, но тут же её взгляд скользнул вниз, к его бедру.
Она замерла. Глаза Мины расширились от изумления.
Лавандовая Оки висела ровно там, где она её оставила утром. Никуда не спрятанная, не прикрытая курткой, выставленная на всеобщее обозрение.
– Ты… ты правда не снял её? – Мина прижала ладони к щекам, чувствуя, как они начинают пылать. – Хёнву, ты весь день так ходил?! По всему университету?!
– Конечно, – совершенно искренне удивился её реакции Шону. – А почему я должен был её снять? Ты же сама мне её прицепила.
– Но твои друзья… – Мина нервно прикусила губу, представляя язвительного Кихёна и громкого Минхёка. – Они же наверняка увидели! Они смеялись? Дразнили тебя?
Шону чуть склонил голову набок. В уголках его глаз собрались лукавые, тёплые морщинки.
– Ну… Минхёк кричал, что у меня выросли щупальца. Чжухон утверждал, что я ушёл на дно морское. А Кихён завидовал, потому что ему никто не дарит таких красивых вещей.
– О боже… – Мина застонала, пряча лицо в ладонях. – Я знала. Я знала, что так будет! Надо было снять её сразу, прости меня, пожалуйста…
Прежде чем она успела накрутить себя ещё больше, большие, тёплые ладони Шону мягко легли на её запястья, осторожно отводя руки от лица.
– Мина, посмотри на меня, – тихо, но властно произнёс он.
Она послушно подняла глаза. В его тёмном, глубоком взгляде не было ни тени смущения или упрёка — только безграничная, спокойная нежность.
– Мне всё равно, что они говорят, – сказал Шону, не отпуская её рук и слегка поглаживая подушечками больших пальцев её тонкие запястья. – Для них это просто забавная плюшевая игрушка. А для меня — часть тебя. Когда я на неё смотрю, я знаю, что ты думала обо мне, пока шила каждый этот крошечный шов. И мне нравится, что все в этом университете видят: я занят. Что моё сердце принадлежит одной очень талантливой второкурснице.
Мина затаила дыхание. Сердце в груди забилось так сильно и сладко, что перехватило горло. Все слова благодарности застряли где-то внутри, уступая место чистой, ослепляющей волне счастья.
– Ты невозможный, – выдохнула она, не сдержав счастливой улыбки.
– Я голодный, – парировал он с привычной невозмутимостью, но глаза его смеялись. – И ты тоже. Идём? Я забронировал столик в том маленьком ресторанчике с острой лапшой за пределами кампуса. А потом… если не слишком устала, можем погулять по набережной. Оки ведь любит морской воздух?
Мина тихо рассмеялась, сделала шаг вперёд и смело взяла его под руку, прижавшись плечом к его крепкому предплечью.
– Оки просто обожает морской воздух, Хёнву. Особенно когда ты рядом.
Они неспешно пошли по широкому университетскому коридору к выходу. Сквозь стеклянные витражи лился тёплый майский вечер, пахло цветущей сиренью и приближающимся летом.
И пока они шли, мягкая лавандовая осьминожка на поясе высокого, широкоплечего парня тихо покачивалась в такт их шагам, служа самым надёжным, самым верным в мире оберегом для их общего, только начинающегося счастья.