← Назад к обзору

Меч в мире духов

Пепел памяти и тепло очага

Утро в городе Тенгу выдалось сухим, но зябким. Ветер с залива гнал по асфальту мелкую пыль, а серое небо над крышей старшей школы Райзен казалось выстиранной до белизны простыней.

Для большинства учеников это был обычный четверг перед промежуточными тестами. В коридорах пахло полиролью для пола и выпечкой из буфета, звенели звонки, шелестели страницы учебников. Но для Эмии Широ этот день мало чем отличался от патрулирования зачумленных руин Фуюки.

Она не отстала.

После той ночи на заброшенных складах в промышленной зоне Тобиичи Оригами не пошла в военную полицию. Она не подала рапорт о нападении, не вызвала следственную группу АСТ и не попыталась арестовать его на глазах у всего класса.

Она поступила куда хуже: она превратилась в его личную, неотступную тень.

На первом уроке, когда учитель литературы с унылым упорством разбирал структуру классических хокку, Оригами сидела неподвижно. Ее пепельные волосы закрывали пол-лица, но сквозь прорезь между прядями Широ видел направленный на него объектив портативного термографа, хитро замаскированного под футляр для очков. На перемене, стоило ему выйти в коридор, чтобы набрать в бутылку воды, ее лоферы неслышно ступали ровно в шести шагах позади. На лестнице, ведущей на крышу, она стояла этажом выше, вглядываясь в щель между перилами.

Она больше не пыталась стрелять. Но в ее взгляде появилось нечто куда более опасное, чем слепая жажда убийства: фанатичное, механическое стремление распутать логическую ошибку, которой для нее стал сам Эмия Широ.

«Если это продолжится, – устало подумал Широ, закручивая крышку термоса в школьном дворике, – она либо вскроет Саван во сне, либо доведет себя до нервного срыва».

Впрочем, до полудня у него оставалось еще одно неотложное дело. Долг чести, который он привык отдавать вовремя.

***

В двенадцать сорок пять Широ покинул территорию школы через боковую калитку, воспользовавшись суматохой в столовой.

Местом встречи снова стал холм у заброшенного святилища Тенгу. Здесь, под раскидистыми ветвями вековых кедров, воздух был чище, а городские шумы тонули в мерном шорохе сухого бамбука.

Капитан Рёко Кусакабэ уже ждала его.

Она сидела на выветренной деревянной скамье возле полуразрушенной беседки, закинув ногу на ногу. Ее форменная куртка спецназа была небрежно брошена рядом на доски, ворот серой футболки расстегнут. Под глазами женщины залегли глубокие, свинцовые круги, а в руке тлела неизменная тонкая сигарета.

На скамье рядом с ней стоял открытый пластиковый контейнер из армейского пайка: бесформенная серая масса из пересоленного прессованного мяса и заветрившегося консервированного риса, к которой она едва прикоснулась.

– Опаздываешь на две минуты, сопляк, – хрипло бросила Рёко, выпуская струю сизого дыма в сторону замшелых ворот-тории. – Я уже почти решила, что тебя перехватили мои церберы из контрразведки.

– В школьной столовой была очередь за свежими онигири, – Широ поднялся по каменным ступеням, не сбив дыхания. – Пришлось сделать крюк через спортивный корпус, чтобы сбросить хвост.

– Оригами? – капитан скривилась, словно от зубной боли, и затушила окурок о край металлической зажигалки. – Эта идиотка сегодня утром подала рапорт о замене личного табельного оружия. Наплела оружейнику, что у нее треснула затворная рама во время плановой чистки. Ты в курсе, сколько стоит титановый затвор для ее винтовки? Мне пришлось списать его на «усталость металла в условиях повышенной влажности».

– Я верну деньги, если нужно, – спокойно ответил Широ, подходя к скамье.

– Оставь свои карманные гроши себе, герой, – отмахнулась женщина и с отвращением покосилась на свой армейский сухпаек. – Лучше бы ты объяснил, зачем вытащил меня сюда в обеденный перерыв. У меня через полчаса совещание с региональным штабом. Генералы из Токио требуют крови за сорванную операцию против Отшельника. Аналитики DEM прислали три официальных запроса на предоставление записей с бортовых камер. Моя голова сейчас лопнет от этого дерьма, а в желудке такое чувство, будто я проглотила пачку армейских гвоздей. Наша столовая на базе способна отравить даже таракана.

Широ ничего не сказал.

Он молча поставил на край деревянной скамьи объемную сумку из плотной ткани, которую нес в правой руке. Расстегнул молнию и достал оттуда массивный, трехуровневый ланчбокс из лакированного бамбука, перевязанный чистым льняным платком.

– Это что еще за натюрморт? – Рёко подозрительно прищурилась.

– Компенсация за моральный ущерб и испорченные армейские отчеты, – Широ ловко развязал узел и снял верхнюю крышку.

Воздух под сенью кедров мгновенно переменился.

Резкий запах табака и сырости был сметен ошеломительной, горячей волной домашнего уюта.

В первом ярусе ланчбокса лежало аккуратно нарезанное никудзяга — традиционное жаркое из нежнейшей говядины, крупно нарезанного картофеля, моркови и прозрачной лапши сиратаки, томленное в сладковатом бульоне с мирином и темным соевым соусом. Картофель был мягким, почти тающим, пропитанным мясным соком до самой сердцевины, но сохранившим форму.

Во втором отделении покоился дасимаки-тамаго — пышный, многослойный японский омлет золотистого цвета, свернутый в идеальный брусок, источающий тонкий аромат бульона даси. Рядом лежали хрустящие, слегка подмаринованные побеги спаржи, обернутые тончайшими ломтиками бекона и слегка припущенные на гриле.

Третий уровень занимал идеальный, жемчужно-белый рис сорта косихикари, посыпанный черным кунжутом, и маленькая баночка с домашними маринованными сливами умэбоси, которые Широ заквасил по старому рецепту Фудзимуры-дедушки.

В довершение всего Широ достал из термосумки широкий металлический термос и отвинтил крышку. Густой, горячий тондиру — суп на основе мисо со свининой, корнем лопуха-гобо, дайконом и зеленым луком — выплеснул в лицо капитана облако обжигающего пара.

Рёко Кусакабэ замерла.

Ее сигарета, которую она машинально вертела в пальцах, выпала и покатилась по гравию. Зрачки женщины расширились, а в горле раздался отчетливый, предательский звук судорожного глотка.

– Это... ты сам?.. – севшим голосом спросила она.

– У меня было свободное время между четырьмя и пятью утра, – скромно отозвался Широ, доставая из кармана пару деревянных палочек в бумажном чехле и протягивая ей. – Ешьте, пока горячее. Стресс на голодный желудок разрушает слизистую и притупляет реакцию. Вы командир боевого подразделения, капитан. Вам нельзя терять концентрацию.

Рёко не стала спорить. Вся ее офицерская спесь, весь цинизм ветерана локальных конфликтов испарились без следа.

Она дрожащими пальцами выхватила палочки, разломила их с сухим треском и подцепила кусок картофеля, блестящий от темной глазури.

Осторожно подула, отправляя его в рот.

Секунда тишины.

Глаза капитана медленно прикрылись. По ее лицу пробежала судорога — не боли, а почти религиозного, первобытного потрясения.

Вкус был совершенным. Сладковатый бульон даси раскрывался постепенно, смывая горечь табака, обволакивая рецепторы мягким, глубоким теплом. Картофель буквально рассыпался на языке, отдавая всю накопленную сладость корнеплода, а волокна говядины были настолько мягкими, что их не нужно было жевать.

– Господи... – выдохнула Рёко, и ее голос дрогнул.

Она зачерпнула крышкой термоса обжигающий тондиру, сделала глубокий глоток и замерла, прижав теплую чашу к щеке.

– Это же... настоящее мясо. И бульон не из порошка...

Следующие десять минут прошли в абсолютном молчании, нарушаемом лишь мерным стуком деревянных палочек о лакированное дерево и блаженными вздохами женщины.

Рёко ела так, словно не видела нормальной пищи последние десять лет. Свинина исчезала следом за омлетом, спаржа хрустела на зубах, рис уходил ложка за ложкой. Вся тяжесть прошедшей бессонной ночи, вся ярость на тупоголовых генералов из генерального штаба, все раздражение от бесконечных отчетов — все это плавилось и вытекало прочь под натиском простой, сытной, честной еды.

Она вычистила все три яруса ланчбокса до единого зернышка. Выпила тондиру до последней капли бульона, шумно втянув со дна кусочек сладкого лопуха.

Опустив пустую посуду на колени, капитан тяжело откинулась на спинку деревянной скамьи.

Ее щеки порозовели, дыхание стало глубоким и ровным. Лицо разгладилось, пропали злые морщины у переносицы, а в карих глазах вместо свинцовой усталости плескалось ленивое, умиротворенное тепло сытого хищника.

– Эмия, – хрипло произнесла она, глядя в небо сквозь ветви сосен.

– Да, капитан?

– Если ты прямо сейчас скажешь мне, что у тебя в термосе осталась еще хотя бы одна порция этого чертова супа... я присвою тебе звание почетного сержанта тыловой службы прямо на месте. И выбью тебе пожизненную неприкосновенность от любых проверок военной комендатуры.

Широ не сдержал тихой улыбки.

Он открыл боковой карман сумки и достал оттуда второй, чуть меньший термос:

– Здесь еще пол-литра. И три онигири с запеченным лососем на вечер. Я знаю, что совещания в штабе редко заканчиваются раньше полуночи.

Рёко посмотрела на термос с таким выражением лица, с каким умирающий от жажды путник смотрит на родник посреди пустыни Сахара.

Она бережно, словно святыню, прижала термос к груди:

– Ты демон, пацан. Клянусь всеми чертями префектуры Токио, ты опаснее любого Духа. Наша база теперь покажется мне филиалом преисподней. Как я, по-твоему, должна завтра давиться их порошковым карри после этого шедевра?!

– Я могу передавать обеды через каптерку у южных ворот дважды в неделю, – спокойно предложил Широ, собирая пустую посуду в сумку. – Мне не трудно готовить чуть больше. В доме Ицука аппетиты такие, что разница в две порции почти незаметна.

Кусакабэ долго смотрела на него снизу вверх. Ее взгляд снова стал серьезным, но на этот раз в нем не было ни капли армейской подозрительности. Только глубокая, человеческая благодарность.

– Ты хороший парень, Широ, – негромко сказала она, впервые назвав его по имени. – Чертовски странный, с головой, полной старых могил, но правильный. Я сдержу слово. Ни DEM, ни штаб округа не получат от меня ни строчки о твоих фокусах в парке. Я похоронила эти файлы на личном сервере под тройным паролем.

Она поднялась со скамьи, поправила куртку и спрятала второй термос во внутренний карман:

– Но будь осторожен. Оригами слетела с катушек окончательно. Она не отступится. Сегодня утром она запрашивала спутниковые снимки сектора, где ты живешь. Я отклонила запрос, но она найдет другой способ. Поговори с ней, парень. Если ты не достучишься до ее пустой башки... мне придется посадить ее на гауптвахту, а я бы не хотела ломать девчонке жизнь.

– Я поговорю с ней сегодня, капитан, – кивнул Широ. – Обещаю.

Рёко хмыкнула, закинула сумку на плечо и зашагала вниз по ступеням. Ее походка была легкой, пружинящей — впервые за много недель.

***

Широ не стал возвращаться в школу.

Он знал, что уроки уже закончились, а Шидо и Тока отправились в торговый центр под присмотром невидимых дронов «Рататоска».

Он пошел в противоположную сторону — вглубь холма, туда, где старая тропа, огибая храм, уводила к заброшенной метеорологической станции времен раннего послевоенного периода.

Здесь, на самой вершине холма, стояла полуразрушенная бетонная вышка с круглой смотровой площадкой. Ржавые металлические перила скрипели от ветра, сквозь трещины в монолитном полу пробивался жесткий полевой клевер. Отсюда открывался безупречный, круговой обзор на весь город Тенгу: от сверкающих небоскребов делового центра до далеких промышленных доков и серой глади океана на горизонте.

Ни одна камера слежения не доставала сюда из-за плотной кроны вековых кедров.

Широ подошел к краю площадки, оперся здоровой правой рукой о холодную ржавчину перил и закрыл глаза, подставляя лицо резкому ветру.

– Выходи, Тобиичи-сан, – произнес он, не повышая голоса. – Ты шла за мной от самого святилища. Твои подошвы слишком сильно шуршат по сухой хвое.

Из тени бетонной лестничной клетки раздались ровные, размеренные шаги.

Оригами вышла на площадку.

Она была в школьной форме — синий блейзер, короткая юбка, темные гольфы. Но в ее позе не было ничего от обычной старшеклассницы. Руки опущены вдоль тела, пальцы расслаблены, но готовы в долю секунды сложиться в захват или выхватить спрятанное под складками пиджака лезвие.

Ее лицо было бледным, почти прозрачным в холодном свете дня. Под серыми глазами темнели тени от хронической бессонницы.

– Капитан Кусакабэ получила от тебя взятку, – констатировала она своим обычным монотонным тоном. – Биологический анализ запаха, оставшегося на скамье: тушеное мясо, рис, растительные жиры высокой степени очистки. Она выглядела дезориентированной и расслабленной. Ты использовал химические седативные вещества?

Широ тяжело, искренне вздохнул и потер пальцами переносицу:

– Я просто накормил уставшую женщину нормальным обедом, Тобиичи. Не все в этом мире является спецоперацией.

– В твоем случае — все, – парировала девушка, сокращая дистанцию до пяти метров и останавливаясь у центральной опоры. – Ты не числишься ни в одном реестре министерства юстиции до прошлого месяца. Твоя левая рука излучает мертвое духовное поле. Вчера ты голыми руками уничтожил оружие с урановыми сердечниками. А сегодня ты скармливаешь командиру спецназа провизию собственного приготовления. Ты методично нейтрализуешь систему обороны города вокруг Шидо.

– Я защищаю Шидо, – Широ повернулся к ней всем корпусом. – И я защищаю тебя. Даже если ты слишком упряма, чтобы это понять.

– Мне не нужна защита, – ее голос оставался плоским, но в глубине зрачков шевельнулась злая искра. – Мне нужны ответы. Кто ты? Что запечатано под этим саваном? И почему Дух — «Отшельник» — защищал тебя ценой проявления своего Ангела?

Широ посмотрел на нее долгим, внимательным взглядом.

Ветер трепал ее короткие пепельно-белые волосы. Бледная кожа, лишенная малейшего румянца. Маленькая, хрупкая фигурка, закованная в невидимую броню из абсолютного отрицания собственных чувств.

И внезапно образ перед его глазами дрогнул.

Он увидел другое лицо.

Белые, как первый снег на склонах Фуюки, длинные пряди. Огромные, рубиново-красные глаза, в которых вековая тоска древнего рода Айнцберн переплеталась с детской, наивной нежностью. Крошечное тело гомункула, созданное лишь для того, чтобы стать чашей, вместилищем для погибели мира.

Илия.

Оригами была пугающе, до дрожи похожа на нее. Не чертами лица — нет, черты были иными. Но сутью.

Обе они были детьми, которых взрослые превратили в инструмент войны. Обеих лишили права на слезы, вложив в тонкие детские пальцы спусковые крючки и магические цепи. Обе они шли к своей гибели с широко раскрытыми глазами, веря, что в этом саморазрушении и заключается их единственное предназначение.

Что-то внутри Широ окончательно сломалось.

Та стена осторожности, которую он возводил по совету Котори, рухнула, не выдержав веса этой чужой, знакомой боли.

– Хорошо, – тихо сказал он. – Ты хотела ответов, Тобиичи-сан? Ты их получишь. Все до единого.

Он медленно опустился на холодный бетон площадки, скрестив ноги и оппершись спиной о ржавую балку:

– Садись. Разговор будет долгим. И если после него ты все еще захочешь выстрелить мне в голову... я не стану уклоняться.

Оригами заколебалась. На ее лице мелькнуло минутное замешательство — алгоритм не предусматривал добровольной капитуляции объекта. Но дисциплина взяла верх. Она плавно опустилась на бетон напротив него, подобрав колени и не спуская с него немигающих серых глаз.

– Я слушаю, – произнесла она.

Широ поднял правую руку и указал на плотную, темнеющую под рукавом полосу Савана Святого Мартина:

– Мир, из которого я пришел, не знал пространственных разломов. Но он знал вещи куда более темные. Там существовала магия — скрытая, тайная наука, ради которой люди жертвовали поколениями своих потомков. Раз в шестьдесят лет в моем родном городе, Фуюки, проводился ритуал. Он назывался Войной за Святой Грааль.

Оригами нахмурилась:

– Грааль? Реликвия христианской мифологии?

– Лишь название для накопителя колоссальной духовной энергии, – покачал головой Широ. – Семь магов призывали семь Героических Душ. Воинов прошлого, настоящего и будущего, чьи имена остались в легендах. Король рыцарей, великие лучники, полководцы, убийцы. Они обретали плоть и сражались насмерть, пока не останется один победитель. Победитель получал право исполнить любое желание.

Его голос звучал глухо, мерно, увлекая за собой в бездну чужой памяти:

– Десять лет назад четвертая такая война закончилась катастрофой. Грааль был поврежден. Из него вылилось черное пламя — концентрированное проклятие, скверна, уничтожившая центральный район города за несколько минут. Погибли тысячи людей. Я был там. Мне было семь лет. Я шел среди горящих трупов, задыхаясь от дыма, и ждал смерти.

Оригами вздрогнула. Ее пальцы, лежавшие на коленях, едва заметно сжались в кулаки.

«Пожар...» – эта мысль промелькнула в ее глазах беззвучной молнией.

– Меня спас человек по имени Эмия Кирицугу, – продолжил Широ, глядя на далекие огни порта. – Он был наемником. Убийцей магов. Человеком, который всю жизнь пытался спасти большинство ценой меньшинства. Но когда он нашел меня, обгоревшего, почти мертвого... он заплакал. Он выглядел так счастливо, словно спасая меня, он спас самого себя. Он усыновил меня. И подарил мне свою мечту. Идиотскую, прекрасную, невозможную мечту стать Защитником Справедливости. Человеком, который спасет абсолютно всех.

Широ горько усмехнулся краешком губ:

– Спустя десять лет началась пятая война. И я был втянут в нее. Я был худшим магом в истории — я умел только укреплять структуру предметов и проецировать иллюзии холодного оружия. Но эта война оказалась чистилищем. Грааль внутри был полон скверны — сущности по имени Ангра-Майнью, Все Зло Этого Мира. Он не исполнял желания. Он лишь уничтожал все живое, к чему прикасался.

Он медленно расстегнул пуговицы манжеты на левом рукаве школьного пиджака и задрал ткань до самого локтя.

Алые полосы Савана предстали перед взором Оригами. Золотые нити печатей слабо пульсировали в такт биению его сердца.

– В одной из битв на меня напал теневой монстр, порожденный Граалем, – тихо произнес Широ. – Мою левую руку оторвало по самое плечо. Я должен был умереть от потери крови и болевого шока. Но рядом со мной был Слуга класса Арчер. Воин, чья истинная личность... была моим собственным будущим.

Оригами подалась вперед, ее дыхание перехватило:

– Твоим... будущим?

– Он был мной, Тобиичи. Тем Эмией Широ, который довел свою мечту до абсолюта. Который продал свою душу после смерти, чтобы стать вечным стражем порядка. Он убивал тысячи, чтобы спасти миллионы. Он стал машиной. Клинком без сердца. И он возненавидел свой идеал так сильно, что пришел в прошлое, пытаясь уничтожить самого себя.

Широ провел пальцами правой руки по жесткой ткани савана:

– Но перед лицом гибели всего города он поступился своей ненавистью. Он был смертельно ранен. И перед тем, как исчезнуть, он позволил священнику пришить его руку к моему телу.

– Зачем? – прошептала девушка.

– Чтобы у меня было оружие закончить войну. Эта рука — плоть Героической Души. В ней запечатан Бесконечный Край Клинков — карманное измерение, хранилище всех мечей, которые человечество создало за свою историю. Но человеческое тело не может нести на себе душу героя. Это все равно что подключить карманный фонарик к ядерному реактору.

Широ посмотрел ей прямо в глаза:

– Этот красный саван — печать Святого Мартина. Единственное, что удерживает его силу. Если ткань будет сорвана... мечи прорастут сквозь мое тело. Мои вены станут стальными нитями, мои кости превратятся в клинки, а мой мозг сгорит в чужих воспоминаниях о тысячах казней. В финальной битве я снял его. Я спроецировал оружие богов. И я уже умирал. Мое тело разваливалось на части. Я стоял на краю подземной каверны, готовясь нанести последний удар и сгореть заживо.

В воздухе повисла звенящая, давящая тишина. Даже ветер на смотровой площадке словно затаил дыхание.

– Но меня остановили, – голос Широ стал невероятно мягким, ломким, полным неизбывной нежности и боли. – Появилась она. Моя названая сестра. Илиясвиль фон Айнцберн.

Он поднял глаза на Оригами:

– Знаешь... ты поразительно похожа на нее.

Оригами замерла, ее зрачки дрогнули:

– Я?

– Да. У Илии были такие же белые, словно свежий снег, волосы. И бледная кожа. Ее создали в алхимических лабораториях древнего рода Айнцберн в заснеженных лесах Германии. Она была гомункулом. Искусственным человеком, в чье тело вживили командные контуры Великого Грааля. С самого рождения ей внушали, что ее единственная цель — умереть. Стать ключом, открывающим врата. Ее готовили как инструмент. Ее сердце было наполнено яростью на отца, который бросил ее, и страхом перед неизбежным концом.

Широ прикрыл глаза, и перед ним снова встала фигура маленькой девочки в ритуальном белом одеянии на краю бездны.

– Я обещал спасти ее. Я кричал, что заберу ее домой, что мы будем жить вместе в поместье, что я буду готовить для нее каждый день. Но в тот последний миг... она подошла ко мне. Она надела ритуальные одежды Небесной Чаши. И спросила меня: «Ты хочешь жить, Широ?».

Его пальцы на здоровой руке сжались так, что побелели костяшки:

– Я плакал. Я стоял на коленях, пронзенный клинками изнутри, и кричал, что хочу жить. А она... она улыбнулась. Самой прекрасной улыбкой на свете. И сказала мне: «Старших ведь всегда защищают, да? А я — старшая сестра. Значит, я должна защитить братика».

Одинокая горячая слеза скатилась по щеке Широ, оставляя мокрый след на загорелой коже:

– Она активировала Третью Магию. Прикосновение Небес. Она отдала свою душу, свою жизнь и свое существование, чтобы запечатать Грааль, уничтожить скверну и спасти мою разорванную душу. Она исчезла в свете. А меня выбросило сквозь разорванное пространство сюда. В этот мир. К дому Ицука.

Широ замолчал.

Он сидел на холодном бетоне, сжимая свое покалеченное плечо, и в его позе было столько обнаженной, незаживающей скорби, что воздух вокруг них казался наэлектризованным.

Тобиичи Оригами сидела неподвижно.

Ее идеальная, годами выстраиваемая логическая схема рухнула.

Она ждала шпиона. Ждала террориста. Ждала чудовище или генетического мутанта, угрожающего безопасности Ицуки Шидо.

А перед ней сидел парень. Такой же сирота, как она сама. Мальчик, выживший в точно таком же всепожирающем пламени. Воин, отдавший свое тело чужой войне, и брат, чью жизнь купили самой страшной ценой на свете — ценой добровольной смерти сестры.

– Она... любила тебя, – едва слышно, словно пробуя чужие, незнакомые слова на вкус, произнесла Оригами.

– Да, – Широ поднял на нее глаза. – И поэтому я не имею права умереть просто так. Я не имею права стать безжалостным оружием, Тобиичи. Если я поддамся ярости, если я начну убивать ради «высшего блага» или ради мести... жертва Илии станет бессмысленной. Она спасла человека, а не меч.

Он медленно подался вперед, заглядывая прямо в ее расширенные, серые зрачки:

– И когда я смотрю на тебя... я вижу ее. Я вижу девочку, которую заставили поверить, что ее жизнь стоит меньше, чем ее месть. Ты думаешь, что если ты убьешь всех Духов, твои родители вернутся? Ты думаешь, что если ты превратишь себя в кусок титана и микросхем, огонь пятилетней давности перестанет жечь твою грудь?

Оригами отпрянула, ее губы задрожали:

– Я... я должна. Они убили их. Пламя Духа сожгло мой дом. Если я не уничтожу их... кто защитит Шидо?! Кто защитит этот город?!

– Шидо защищает их сам, – твердо ответил Широ. – Он протягивает им руку. Он делает то, чего не умели маги моего мира: он видит в чудовищах заблудшие души. Та девочка в зеленом дождевике... Йошино... она плакала, Тобиичи. Она звала свою куклу и дрожала от холода. Она не монстр. Она ребенок, запертый в клетке собственной силы. Точно так же, как была заперта Илия. Точно так же, как заперта ты.

Оригами судорожно вздохнула.

Впервые за пять долгих лет ее механическая маска треснула по-настоящему.

Ее плечи опустились. Тонкие пальцы вцепились в ткань школьной юбки, сминая ее в гармошку. В ее глазах, всегда пустых и холодных, плескалась такая бездна невыплаканного горя, что Широ физически почувствовал, как воздух вокруг них дрогнул от беззвучного крика ее растерзанной души.

– Я... – ее голос сорвался на хриплый шепот. – Я не умею по-другому, Эмия. Армия научила меня только стрелять. Если я перестану быть оружием... от меня ничего не останется. Пустота. Пепел.

Широ мягко покачал головой.

Он полез в свой карман и достал оттуда аккуратно завернутый в фольгу маленький бумажный сверток, который берег для себя.

Развернул его.

Внутри лежал круглый, теплый пирожок тайяки в форме золотой рыбки, наполненный сладкой пастой из красных бобов анко. От него пахло ванилью, печеным тестом и карамелью.

– Человек — это не оружие, Оригами, – тихо произнес Широ, протягивая ей выпечку на раскрытой ладони. – Оружие не умеет чувствовать вкус еды. Оружие не умеет радоваться солнечному свету или плакать по тем, кого потеряло. Ты жива. Ты дышишь. И пока ты способна чувствовать боль... ты человек.

Оригами посмотрела на золотистую рыбку на его ладони.

Ее рука поднялась медленно, неуверенно, словно преодолевая сопротивление невидимых цепей. Тонкие, мозолистые от спускового крючка пальцы коснулись теплого теста.

Она поднесла пирожок к губам и откусила маленький кусочек.

Сладкая бобовая паста, горячая и нежная, обожгла язык. Вкус был простым. Домашним. Совершенно не похожим на армейские пайки или стерильные питательные батончики, которыми она питалась последние три года.

– Сладко... – прошептала она.

И тут ее веки дрогнули.

Крупная, тяжелая слеза сорвалась с ее ресниц, упала на золотистую корочку пирожка и разбилась на крошечные капли. За ней последовала вторая. Третья.

Тобиичи Оригами не рыдала в голос. Она не кричала. Она просто сидела на холодном бетоне заброшенной вышки, жевала сладкое тесто и беззвучно плакала — впервые с того страшного дня, когда над ее домом сомкнулись огненные крылья пространственного кошмара.

Широ не стал ее утешать. Он не прикасался к ней и не произносил пустых слов.

Он просто сидел рядом, закрывая ее своим плечом от холодного ветра с залива, терпеливо ожидая, пока этот запоздалый ливень смоет хотя бы часть сажи с ее израненного сердца.

Спустя десять минут Оригами вытерла лицо тыльной стороной ладони.

Она доела пирожок до последней крошки. Ее дыхание успокоилось, хотя глаза все еще оставались влажными и покрасневшими.

Она медленно поднялась на ноги, отряхнула юбку и поправила воротник форменного блейзера. Ее движения снова обрели армейскую четкость, но в них больше не было той пугающей, механической око