Меч в мире духов
Песнь исцеленного сердца и вкус карамели
Утренний туман над Тенгу еще не успел рассеяться, когда по узким улочкам жилого сектора пронесся первый порыв свежего осеннего ветра.
Город медленно просыпался, совершенно не подозревая, что минувшей ночью на вершине титанового шпиля DEM Industries решалась его судьба. В сводках утренних новостей скупо сообщалось о «техногенной аварии на распределительной подстанции» и «ложном срабатывании датчиков пространственных колебаний в центральном районе». Корпорация умела прятать шрамы от своих поражений за плотным занавесом цензуры и купленных репортажей.
Но в тихом двухэтажном доме семьи Ицука последствия ночного штурма ощущались в каждом вздохе, в каждом скрипе половиц.
Эмия Широ стоял у кухонной плиты.
На нем были простые серые спортивные штаны и темно-синий фартук, надетый прямо поверх белой майки. Его левая рука — смуглая, совершенная, с тонкой серебристой линией закалки на плече — двигалась с завораживающей точностью. В контурах больше не было ни капли прежнего жгучего напряжения. После того как спроецированный Калибурн развеял барьеры «Пендрагона», Авалон в груди юноши не просто залечил раны, он словно окончательно притер чужую плоть Героического Духа к его собственному существу. Рука Арчера стала продолжением его воли, покорная и чуткая, способная как крушить титановую броню, так и очищать кожуру со спелого яблока тончайшей непрерывной лентой.
На разделочной доске из ароматного кипариса лежали крупные, тугие яблоки сорта «Фудзи».
Широ очистил их от сердцевины и нарезал на безупречно ровные полупрозрачные дольки толщиной ровно в три миллиметра. На соседней конфорке в тяжелом медном сотейнике с толстым дном уже плавился кусок натурального фермерского сливочного масла, смешанный с тростниковым сахаром-мусковадо. Сахар медленно темнел, превращаясь в густую янтарную лаву, по кухне поплыл насыщенный, глубокий аромат патоки, жженой карамели и ванили.
Широ бросил в сотейник палочку корицы, две звездочки бадьяна и аккуратно выложил яблочные дольки.
*Ш-ш-ш-ш.*
Сладкий пар с легкой яблочной кислинкой взметнулся к вытяжке. Левая рука юноши, чутко регулируя нагрев конфорки, плавно покачивала сотейник, заставляя каждую дольку купаться в бурлящей карамели до тех пор, пока фрукты не стали полупрозрачными, янтарными, впитав в себя пряное тепло.
Рядом, в глубокой керамической миске, уже настаивалась смесь для французских тостов.
Широ не стал использовать магазинный тостовый хлеб. Он взял пышную, воздушную сдобную бриошь, выпеченную им еще позавчера, и нарезал ее толстыми ломтями. Взбитые желтки отборных деревенских яиц, жирные сливки, капля темного рома для аромата и щепотка мускатного ореха. Ломти бриоши медленно впитывали золотистый льезон, становясь тяжелыми, податливыми, но не теряя своей воздушной структуры.
Широ прислушался.
На втором этаже скрипнула дверь. Легкие, неуверенные шаги зашуршали по лестнице.
В проеме кухни показалась фигура.
Идзаёи Мику стояла, робко вцепившись пальцами в дверной косяк. На ней была просторная домашняя футболка Шидо, достававшая ей почти до колен, и серые фланелевые пижамные штаны, одолженные у Котори. Роскошные серебристо-фиолетовые волосы были вымыты, но висели еще влажными, тяжелыми прядями по плечам. Без сценического грима, без сияющего платья и надменной улыбки национальный айдол казалась до пугающего маленькой, худенькой и хрупкой.
Ее аквамариновые глаза, еще хранившие следы вчерашних слез, испуганно моргнули, когда она увидела на кухне высокого широкоплечего юношу с ножом в руке.
Мику инстинктивно втянула голову в плечи, сделав полшага назад:
– Я... я почувствовала запах...
Широ не повернулся к ней всем корпусом, чтобы не создавать ощущения угрозы. Он лишь мягко перевел взгляд, слегка улыбнувшись уголком губ, и перевернул бриошь на сковороде:
– Доброе утро, Мику. Садись к столу. Первая порция почти готова.
Девушка замялась на пороге. Ее пальцы судорожно теребили край футболки. Вся ее прежняя ненависть к мужчинам — ненависть, выкованная годами предательства и грязных домогательств продюсеров, — разбилась минувшей ночью о железо и свет. Но на смену злости пришла оглушающая растерянность. Она просто не знала, как вести себя с теми, кто рисковал жизнью ради ее спасения и ничего не потребовал взамен.
– Ты... ты правда готовишь? – ее голос прозвучал тихо, едва слышно, без малейшего следа той командной ультразвуковой мощи, которой она сокрушала стадионы. – Сам?
– А кто, по-твоему, должен это делать? – Широ снял со сковороды два пышных, подрумянившихся до золотистой корочки тоста и выложил их на широкую фарфоровую тарелку. – Еда не появляется по щелчку пальцев. Садись. Чай с мятой и медом уже на столе. Твоим связкам нужно тепло.
Мику на цыпочках, словно ступая по тонкому льду, прошла к обеденному столу и опустилась на край деревянного стула.
Перед ней легла тарелка.
Тосты были высокими, нежными, от них исходил пар. Сверху Широ щедро выложил горку карамелизированных яблок, блестящих густым янтарным сиропом, добавил ложку взбитых сливок и посыпал все тончайшей крошкой жареного миндаля.
Мику завороженно смотрела на это кулинарное чудо.
– Это... похоже на десерт из ресторана высшего класса в Гиндзе, – прошептала она, недоверчиво взяв в руки вилку.
– В ресторанах готовят по стандартам технологических карт, – заметил Широ, наливая в ее чашку прозрачный янтарный чай. – А дома готовят для тех, кто устал. Попробуй.
Мику отломила кусочек тоста краем вилки.
Корочка тихо хрустнула, обнажая кремовую, пропитанную сливками и яйцом мякоть. Девушка подцепила ломтик яблока, обмакнула в тающие сливки и отправила в рот.
Ее аквамариновые глаза мгновенно расширились.
Хруст карамели сменился неж