Мдк
Смерть в колыбели лотоса
Дни на горе Луаньцзан слились в одну бесконечную серую хмарь, пропитанную запахом сырой земли и едким дымом от костра, на котором Вэнь Цин варила свои горькие снадобья. Лань Ванцзи остался. Вопреки всем правилам, вопреки здравому смыслу и приказам брата, которые доставляли редкие почтовые бабочки. Он жил в Пещере Фумо, спал на холодном камне и каждое утро делил с Вэй Усянем скудную трапезу из подгнившего редиса, приправленного светлой духовной энергией Гусу.
Состояние Вэй Ина ухудшалось с каждым днем. Его тело, лишенное золотого ядра и истощенное темной энергией, едва справлялось с ношей, которую он нес. Живот стал огромным, болезненно натянутым, а кожа на нем казалась почти прозрачной, испещренной темными венами — следами влияния Луаньцзан.
– Лань Чжань, посмотри на меня, – Вэй Усянь полулежал на ворохе тряпья, тяжело дыша. Его лицо осунулось так сильно, что глаза казались неестественно большими. – Я похож на чудовище. Скажи честно, ты ведь боишься, что из меня вылезет какой-нибудь лютый мертвец с лицом Вэнь Жоханя?
– Вэй Ин, не говори глупостей, – Лань Ванцзи сидел рядом, не выпуская его руки. Его пальцы постоянно находились на запястье омеги, контролируя слабый, неровный пульс. – Отдыхай. Тебе нужны силы.
– Силы… – Вэй Ин горько усмехнулся, и этот звук перешел в сухой кашель. – Знаешь, он перестал толкаться три дня назад. Наверное, обиделся на меня за то, что я кормлю его только обидой и твоими праведными нотами.
Лань Ванцзи похолодел. Он и сам заметил это затишье. Раньше, когда он играл «Очищение», плод внутри Вэй Ина отзывался беспокойными движениями, словно светлая музыка причиняла ему дискомфорт. Теперь же под ладонью была лишь тяжелая, неподвижная тишина.
– Вэнь Цин говорит, что это из-за срока, – тихо добавил Вэй Усянь, но в его голосе не было уверенности. Он прижал ладонь к животу, туда, где под слоями черной ткани билось — или уже не билось — чужое сердце. – Лань Чжань, если… если что-то пойдет не так… пообещай мне.
– Вэй Ин?
– Пообещай, что не оставишь это здесь. Если он не выживет… не дай горе сожрать его. Похорони его там, где есть солнце. В Гусу или в Юньмэне, мне все равно. Просто не здесь.
– Ты будешь жить, – Лань Ванцзи сжал его ладонь так сильно, что костяшки побелели. – И он будет. Я не допущу иного.
Но судьба, казалось, давно отвернулась от Старейшины Илина.
Гроза разразилась внезапно. Небо над Луаньцзан почернело, и молнии начали бить в вершины мертвых деревьев, подпитывая и без того нестабильное поле темной энергии. В этот вечер Вэй Усянь не смог встать. Его лицо исказилось от внезапной, острой боли, и он вскрикнул, хватаясь за Лань Ванцзи.
– Началось, – Вэнь Цин влетела в пещеру, отбрасывая в сторону мокрый плащ. Ее лицо было суровым, а руки мелко дрожали. – Ханьгуан-цзюнь, мне нужна ваша помощь. Нужно больше света. Пещера Фумо сейчас — худшее место для родов, энергия обиды лезет изо всех щелей.
Лань Ванцзи кивнул, доставая Ванцзи-цинь. Его пальцы легли на струны, и пещеру заполнил чистый, вибрирующий звук, создающий защитный барьер вокруг роженицы.
Это были часы ада. Вэй Усянь метался в лихорадке, его крики тонули в раскатах грома. Он звал то шицзе, то Цзян Чэна, то умолял невидимых врагов остановиться. Запах омеги, обычно сладкий, теперь отдавал горечью жженой полыни и кровью. Лань Ванцзи играл, не переставая, чувствуя, как кончики его пальцев начинают кровоточить, а духовные силы тают, уходя на поддержание жизни в этом измученном теле.
– Тужься, Вэй Усянь! – голос Вэнь Цин срывался. – Ты должен, слышишь?! Иначе вы оба погибнете!
– Не могу… Лань Чжань… – Вэй Ин распахнул глаза, полные слез и невыносимого страдания. – Лань Чжань, помоги мне… мне так холодно…
Лань Ванцзи вскочил, бросая гуцинь, и прижал его к себе, делясь своим теплом, своей силой, своим дыханием. Он чувствовал, как жизнь Вэй Ина утекает сквозь пальцы, как песок.
– Я здесь, – шептал он в самое ухо омеги. – Я не отпущу. Дыши, Вэй Ин. Пожалуйста, дыши.
На рассвете, когда буря утихла, оставив после себя лишь тяжелый туман, в пещере воцарилась тишина. Не было крика новорожденного. Не было облегченного вздоха. Только прерывистое, хриплое дыхание Вэй Усяня и звенящая пустота.
Вэнь Цин стояла на коленях, держа на руках маленький сверток, завернутый в чистую белую ткань — кусок халата Лань Ванцзи. Ее плечи дрожали.
– Вэй Усянь… – прошептала она, не поднимая глаз.
Вэй Ин, обессиленный, бледный как смерть, медленно повернул голову. Его взгляд упал на неподвижный сверток.
– Почему… почему он молчит? – Его голос был едва слышным шелестом. – Лань Чжань, почему он не плачет?
Лань Ванцзи чувствовал, как его сердце разрывается на тысячи ледяных осколков. Он посмотрел на Вэнь Цин, и та лишь едва заметно покачала головой.
– Он родился мертвым, Вэй Ин, – голос целительницы надломился. – Слишком много темной энергии… слишком слабый срок. Его сердце остановилось еще несколько дней назад.
Вэй Усянь издал звук, который Лань Ванцзи никогда не забудет. Это не был крик. Это был тихий, утробный вой раненого зверя, лишившегося последней надежды. Он рванулся вперед, игнорируя боль и слабость, и выхватил сверток из рук Вэнь Цин.
– Нет… нет, нет, нет! – Вэй Ин прижал холодное тело к своей груди, пытаясь согреть его дыханием. – Проснись! Маленький, ну же! Я ведь обещал тебе… я обещал, что мы увидим лотосы…
Он качался из стороны в сторону, баюкая мертвеца, и его слезы падали на бледное, крошечное лицо ребенка. Ребенок был мальчиком. У него были черные волосы и тонкие черты лица, в которых, к ужасу Лань Ванцзи, угадывались черты тех, кто совершил это злодеяние в Безночном Городе. Но для Вэй Усяня это не имело значения. Это было его дитя. Его боль. Его несбывшаяся мечта о прощении.
– Вэй Ин, – Лань Ванцзи осторожно обнял его со спины, пытаясь забрать часть этой непомерной ноши. – Вэй Ин, отдай его мне.
– Уходи! – Вэй Усянь оскалился, его глаза вспыхнули алым. – Ты ведь этого хотел, да? Чтобы его не было! Чтобы этот позор исчез! Чтобы от меня больше не пахло ими!
– Вэй Ин, это неправда, – Лань Чжань не отстранился, несмотря на всплеск темной энергии, который обжег его кожу. – Я никогда не желал этого.
– Ложь! Все вы… все вы ненавидели его еще до рождения! – Вэй Усянь прижал ребенка к себе так крепко, словно боялся, что его отнимут силой. – Мой бедный маленький А-Сянь… ты даже не увидел солнца. Только эту проклятую гору. Только смерть.
Он зарылся лицом в белую ткань, и его плечи сотрясались в беззвучных рыданиях. Вэнь Цин, утирая слезы, вышла из пещеры, понимая, что сейчас никто не сможет помочь.
Прошло несколько часов. Вэй Усянь затих, впав в состояние оцепенения. Он сидел, привалившись к стене, все еще сжимая сверток. Лань Ванцзи не отходил ни на шаг, продолжая вливать в него духовную энергию, чтобы поддержать гаснущую искру жизни в самом омеге.
– Лань Чжань, – наконец произнес Вэй Ин. Его голос был пустым, лишенным всяких эмоций. – Ты помнишь, что я просил?
– Помню.
– Сделай это. Сейчас. Я не могу… я не могу смотреть, как он начнет меняться. Здесь мертвые не находят покоя, они становятся частью горы. Я не хочу, чтобы он стал частью Луаньцзан.
Лань Ванцзи медленно протянул руки. На этот раз Вэй Усянь не сопротивлялся. Он позволил забрать у него ребенка, но когда их пальцы соприкоснулись, он судорожно схватил Ланя за запястье.
– Похорони его там, где тихо. Пожалуйста.
– Обещаю, – Лань Ванцзи бережно принял сверток. Он был таким легким, почти невесомым.
Ханьгуан-цзюнь вышел из пещеры. У подножия горы, там, где туман был не таким густым, он нашел небольшую поляну, которую Вэнь Нин когда-то пытался расчистить для посадок. Там росло одинокое, чахлое деревце, чудом выжившее в этой пустоши.
Лань Ванцзи выкопал могилу мечом. Он делал это медленно, с достоинством, словно совершал важнейший ритуал. Он положил тело ребенка в землю, укрыв его своим вторым халатом, и долго стоял над холмиком, сложив руки в жесте почтения.
– Ты не был позором, – тихо произнес он, обращаясь к земле. – Ты был его надеждой. Спи спокойно.
Когда он вернулся в пещеру, Вэй Усянь лежал, отвернувшись к стене. От него больше не пахло омегой в положении. Не было того тяжелого, мускусного запаха чужих альф. Остался лишь едва уловимый, умирающий аромат лотоса и запах сырой земли.
Лань Ванцзи сел рядом и начал играть. На этот раз это не было «Очищение». Это была мелодия, которую он сочинил сам, мелодия тоски и невысказанных слов.
Вэй Усянь зашевелился, прислушиваясь.
– У этой песни есть название? – спросил он, не оборачиваясь.
Лань Ванцзи замер на мгновение, его пальцы дрогнули на струнах.
– Нет, – ответил он.
– Она красивая, – Вэй Ин свернулся калачиком, подтягивая колени к груди. Теперь, когда его живот исчез, он казался совсем маленьким и хрупким. – Спасибо тебе, Лань Чжань. За все.
– Тебе нужно поспать.
– Я боюсь спать. Во сне я слышу, как он плачет. А когда просыпаюсь — тишина. Не знаю, что хуже.
Лань Ванцзи отложил гуцинь и, поколебавшись, лег рядом, накрывая их обоих своим плащом. Он притянул Вэй Усяня к себе, и тот, вопреки своей обычной гордости, уткнулся лицом в его грудь, вцепляясь пальцами в белые одежды.
– Я здесь, – повторял Лань Ванцзи, как заклинание. – Я никуда не уйду.
В ту ночь Старейшина Илина окончательно умер внутри Вэй Усяня, оставив лишь выжженную пустыню. Но в этой пустыне, под защитой ледяного и чистого альфы, начала прорастать новая, горькая решимость.
Через несколько дней Вэй Усянь впервые за долгое время взял в руки Чэньцин. Его пальцы были бледными, а взгляд — холодным и отрешенным.
– Ты уходишь? – спросил он, глядя, как Лань Ванцзи собирает свои вещи. Ханьгуан-цзюня вызвали в Гусу — дядя Лань Цижэнь был в ярости, и дальнейшее пребывание здесь грозило Лани серьезными последствиями.
– Я вернусь, – Лань Ванцзи подошел к нему, заглядывая в глаза. – Вэй Ин, пообещай мне… не делай глупостей. Твое тело еще не восстановилось.
– Не беспокойся, Лань-эр-гэ-гэ, – Вэй Усянь попытался улыбнуться, но эта улыбка больше походила на оскал черепа. – Теперь мне нечего терять. А значит, я стал в сто раз опаснее.
– У тебя есть я, – твердо сказал Лань Чжань.
Вэй Усянь на мгновение замер, его взгляд смягчился.
– Да. У меня есть ты. Наверное, это самая большая странность в моей жизни.
Когда Лань Ванцзи скрылся в тумане, Вэй Усянь поднял флейту к губам. Первая нота разрезала тишину Луаньцзан, как бритва. Мертвецы зашевелились в своих могилах, откликаясь на зов своего господина.
Он потерял ребенка. Он потерял свою честь. Он потерял даже право называться заклинателем. Но у него осталась ярость. И эта ярость была направлена на тех, кто заставил его пройти через этот ад.
– Безночный Город… – прошептал он в перерыве между мелодиями. – Вы думали, что сломали меня, выбросив в пропасть. Но вы лишь помогли мне переродиться.
Запах лотоса окончательно исчез, вытесненный холодным, металлическим ароматом смерти. Омега, который когда-то смеялся над правилами Облачных Глубин, исчез навсегда. На его месте стоял темный заклинатель, чье сердце было заперто в маленькой могиле под чахлым деревом.
А в Облачных Глубинах Лань Ванцзи стоял на коленях перед старейшинами, принимая удары дисциплинарного кнута за свое «падение». Каждый удар отзывался болью, но он не издал ни звука. Его мысли были там, на серой горе, с человеком, который стал его личным проклятием и единственным спасением.
Он знал, что это только начало. Что впереди — война, кровь и, возможно, окончательная гибель. Но он также знал, что никогда больше не позволит Вэй Ину плакать в одиночестве. Даже если для этого ему придется самому стать частью тьмы.
Смерть ребенка стала той чертой, за которой пути назад уже не было. Для обоих. Один ступил на путь бесконечной мести, другой — на путь бесконечного искупления чужих грехов. И где-то там, в Илине, свежий холмик земли медленно покрывался серым пеплом, храня тайну, которой не суждено было стать историей великих орденов.
– Спи, маленький А-Сянь, – прошептал ветер над Луаньцзан, унося последние крохи тепла в бездонную пропасть ночи.