Гнусность
Приказ замолчать
Искусственные сумерки опускались на седьмой бункер по строгому расписанию внутренней автоматики. Светодиодные полосы на сводчатых потолках коридоров постепенно тускнели, сменяя резкий белый свет на приглушенный янтарный оттенок, возвещавший о наступлении вечерней смены. Для большинства обитателей убежища это означало редкие часы законного отдыха, но для технических служб нижних ярусов суета не прекращалась никогда.
Гуля шла по узкому переходу между третьим и четвертым блоками, прижимая к груди тяжелый металлический планшет с бланками учета герметичности клапанов. После дневного инцидента на складе и того немыслимого, обжигающего поцелуя в лоб она чувствовала себя так, будто ее пропустили через центрифугу очистителя воздуха.
Кожа между бровей до сих пор словно покалывала от фантомного тепла его сухих губ.
– С ума сошел… Просто наглухо двинутый, – яростно шептала себе под нос девушка, с силой ударяя подошвами тяжелых ботинок по рифленому настилу.
Она дернула плечом, поправляя выбившуюся из-за спины толстую смоляную косу. Серый комбинезон разнорабочей натягивался на ее округлых бедрах при каждом шаге, а тонкая талия казалась еще уже под широким рабочим поясом с висящими на нем инструментами. Гуля сердилась. Сердилась на подругу, которая весь остаток дня бросала на нее заговорщические взгляды и хихикала в кулак; сердилась на собственное предательское тело, которое начинало мелко и сладко дрожать от одного воспоминания о запахе дорогого табака и мяты; но больше всего она сердилась на Гришу Ляхова.
«Думает, если командир, если на плечах звезды висят и руки все в татуировках, то ему весь бункер по гроб жизни обязан! Явился, схватил, на руки поднял… еще и целоваться полез!»
Гуля раздраженно выдохнула через нос, сдувая со лба непослушную черную прядку. Ей нужно было всего лишь дойти до диспетчерской узла вентиляции, отдать дурацкие накладные и запереться в своем крошечном кубрике, чтобы до утра никого не видеть. Никого, а особенно одного долговязого рэпера с насмешливой челкой и бессовестными карими глазами.
Коридор сектора «3-В» был практически пуст. Здесь располагались технические распределители, и персонал заходил сюда только в случае серьезных аварий. Тусклый оранжевый полумрак создавал иллюзию полной изоляции от остального двадцатитысячного подземного города.
Гуля решительно свернула за массивную стальную колонну, намереваясь срезать путь через аварийный шлюз, и в следующую секунду с размаху впечаталась в твердое препятствие.
Металлический планшет с глухим грохотом полетел на пол.
– Да что ж за день такой проклятый! – в сердцах вскрикнула Гуля, потирая ушибленное плечо и машинально нагибаясь за упавшими бумагами. – Вы вообще по сторонам смотреть не…
Фраза застряла у нее в горле, когда ее взгляд наткнулся на пару высоких, начищенных до зеркального блеска армейских берцев. Чуть выше начиналась безупречная черная ткань форменных брюк, а над ними возвышался силуэт, который Гуля теперь узнала бы даже с закрытыми глазами на ощупь среди тысячи выживших.
Она медленно выпрямилась, забыв про лежащий у ног планшет. Сердце предательски ухнуло вниз, в желудок, а затем заколотилось с бешеной силой где-то у самого горла.
Перед ней стоял Гриша.
Но сейчас он был совершенно не похож на того вальяжного, насмешливого командира, который еще днем с ленцой издевался над ней на глазах у своего белокурого заместителя. Форменный китель Ляхова был расстегнут на три верхние пуговицы, открывая ключицы и хищную вязь черных узоров, ползущих по мускулистой шее. Рукава были небрежно закатаны до локтей, обнажая сильные, жилистые предплечья с вздувшимися венами. В правой руке он держал незажженную сигарету, а в темных глазах, спрятанных под густой каштановой челкой, плескалась непривычная, тяжелая усталость пополам с опасным, голодным раздражением.
Очевидно, экстренная связь с генералом Константином и поломка внешних систем дались верхушке бункера нелегко. От Гриши веяло холодом оружейной стали, порохом, свежей озоновой гарью и тем самым сводящим с ума терпким парфюмом.
Он медленно опустил взгляд на миниатюрную фигурку Гули, скользнул по ее пылающему лицу, надутым губам и двум смоляным косам, аккуратно лежащим на высокой, волнующе вздымающейся груди.
– Опять ты, – низким, хриплым голосом произнес он, и этот бас в замкнутом пространстве технического отсека прозвучал угрожающе интимно. – Ты меня преследуешь, Икромова? Или тебе специально доплачивают сухпайками за то, чтобы ты у меня под ногами крутилась?
Гуля мгновенно вскипела. Обида и смущение, копившиеся в ней последние часы, вырвались наружу звонкой, отчаянной волной.
– Я вас не преследую! – выпалила она, сердито сверкнув огромными черными глазами и упрямо вздернув подбородок. – Это служебный коридор! Я несу отчеты дежурному инженеру! А вы… вы стоите посреди прохода и курите в неположенном месте! Тут датчики дыма везде, между прочим! По уставу за это полагается выговор!
Гриша медленно, не мигая, смотрел на то, как гневно шевелятся ее пухлые губы, как вздымается от возмущения грудь под плотной тканью комбинезона и как она, крошечная, не достающая ему даже до плеча, пытается отчитывать главнокомандующего бункером.
На его уставшем лице не появилось привычной ехидной ухмылки. Напротив, челюсти Ляхова сжались до желваков, а в темных зрачках вспыхнуло что-то первобытное, не знающее компромиссов. Тяжелый день, отчеты о зараженных секторах на поверхности, бессонные ночи над картами – все это в одно мгновение отошло на задний план, вытесненное неистовым, сводящим с ума желанием сломать эту маленькую, хрупкую дерзость.
– Устав, говоришь? – тихо переспросил Гриша.
Он разжал пальцы. Незажженная сигарета упала на пол рядом с планшетом.
Прежде чем Гуля успела сделать хотя бы вдох, чтобы огрызнуться в ответ, Гриша шагнул вперед. Движение было настолько молниеносным, что она даже не успела испугаться. Сильная, широкая ладонь, сплошь покрытая татуировками, намертво перехватила ее за талию, сминая серую ткань комбинезона, а вторая рука жестко легла на затылок, запуская длинные пальцы в темные волосы у основания кос.
– Ой!.. – только и успела пискнуть она, когда ее тело оторвалось от пола.
Гриша одним рывком прижал ее к себе, с силой впечатывая девушку спиной в холодную, рифленую сталь переборки. Звук удара металла о металл эхом разнесся по пустому коридору.
– Вы что… пуст…
– Заткнись, – выдохнул он прямо в ее приоткрытый рот.
И поцеловал ее.
Это не было похоже на тот утренний, бережный жест на пыльном складе, от которого веяло странной, пугающей нежностью. Это было грубо, жадно, сокрушительно. Словно Гриша, доведенный до предела подземной рутиной и войной за выживание, сорвался с цепи.
Его губы – жесткие, горячие, требовательные – буквально врезались в ее пухлые губы, сминая их без малейшей пощады. Он целовал ее так, будто брал штурмом вражеский блокпост: тяжело, глубоко, собственнически, не оставляя ни малейшего шанса на защиту. Его пальцы на ее затылке сжались сильнее, фиксируя голову Гули, заставляя ее запрокинуть лицо, а ладонь на талии вжимала ее округлые бедра в его твердое, напряженное тело с такой силой, что у девушки перехватило дыхание.
Гуля задохнулась от неожиданности.
Острый, пряный вкус его губ – табак, терпкая свежесть, металл и мужской жар – мгновенно заполнил все ее естество. Он прикусил ее нижнюю губу до глухой, сладкой боли, заставляя вскрикнуть, и тут же воспользовался этим, углубляя поцелуй, вторгаясь внутрь властно и безапелляционно.
В первую секунду ее охватила чистая паника. Руки Гули метнулись к его груди, маленькие ладошки уперлись в твердые, как камень, мышцы под расстегнутым кителем, пытаясь оттолкнуть его громадную, навалившуюся тушу. Но Гриша даже не шелохнулся. Он издал низкий, гортанный рык прямо ей в губы, прижимая ее к стене еще плотнее, так, что Гуля отчетливо ощутила каждую линию его тренированного тела, каждый жесткий шов его формы.
И в этот момент внутри нее словно оборвалась туго натянутая струна.
Страх испарился, смытый дикой, обжигающей волной жара, хлынувшей из самого низа живота. Сопротивление растаяло, обратившись в пыль. Пальцы Гули, вместо того чтобы толкать его прочь, судорожно вцепились в ткань его форменной рубашки, сминая ее, сжимая с отчаянной, неосознанной силой.
Она застонала – глухо, прерывисто, прямо в его горячий, ненасытный рот – и ответила на поцелуй.
Она подалась навстречу его натиску, приподнимаясь на цыпочках, зажмурившись до цветных кругов перед глазами. Ее пухлые губы, еще секунду назад сыпавшие упреками, теперь жадно, неловко, но с поразительной искренностью ловили каждое его движение. Гуля прижалась к нему всем своим мягким, податливым телом, чувствуя, как кружится голова, как рушатся все мыслимые границы между верховным командиром бункера и безымянной девчонкой с нижних горизонтов.
Гриша на секунду замер от ее ответа, будто сам не ожидал такой слепой, горячей отдачи от вечно шипящей пигалицы. Но эта пауза длилась лишь мгновение. Его хватка на ее пояснице стала почти невыносимо крепкой, пальцы бесстыдно сжали мягкую ткань комбинезона, очерчивая изгиб бедра, а поцелуй стал еще более глубоким, влажным и сокрушительным. Он пил ее дыхание, подчиняя себе полностью, заполняя собой все ее пространство.
Гуле казалось, что она падает в бесконечную шахту лифта. Воздуха катастрофически не хватало, легкие горели, кровь оглушительно стучала в висках, заглушая гул подземных турбин. Ей хотелось, чтобы этот наглый, жестокий, сумасшедший поцелуй длился вечно, чтобы его тяжелые татуированные руки никогда не разжимались.
И именно в тот миг, когда она полностью растворилась в этом ощущении, Гриша резко, рвано оторвался от нее.
Звук разорванного поцелуя показался оглушительным в пустом переходе.
Ляхов тяжело, хрипло дышал, его широкая грудь ходила ходуном. Темно-каштановые пряди его челки окончательно растрепались, падая на пылающие, почти безумные карие глаза. Он сделал шаг назад, разрывая контакт, словно обжегшись о ее податливость, и с силой провел тыльной стороной ладони по своим влажным, покрасневшим губам.
Между ними снова возникло расстояние.
Холодный, технический воздух коридора мгновенно ударил Гуле в лицо, заставив ее судорожно глотнуть кислород. Она осталась стоять, прислонившись затылком и лопатками к ледяной переборке, не в силах пошевелиться. Ее маленькие руки бессильно соскользнули с его кителя и повисли вдоль тела.
Ее губы горели. Они были припухшими, искусанными, влажными и ярко-алыми, сохранившими саднящее ощущение его зубов.
Но самым страшным было не это.
Самым страшным было то, как внезапно и безжалостно исчезло его тепло.
Внутри у Гули словно образовалась зияющая, ледяная пустота. Сердце, еще секунду назад колотившееся в унисон с его ритмом, жалобно сжалось от острой, щемящей боли. Зачем он отстранился? Почему так резко? Почему бросил ее здесь, одну, посреди этого холодного железа, едва заставив почувствовать себя живой?
Огромные черные глаза девушки медленно наполнились влагой. Обида – глубокая, горькая, не детская – затопила ее душу. Ее пухлые, исцелованные губы задрожали и сами собой сложились в отчаянный, до крайности расстроенный, почти плаксивый полудетский бантик. Гуля судорожно шмыгнула вздернутым носиком, опустила голову, глядя в пол, и ее плечи мелко, предательски дрогнули. Она чувствовала себя обманутой, брошенной на полпути в самую бездну.
Гриша, все еще пытаясь восстановить сбитое дыхание, оперся одной рукой о стену рядом с ее головой. Он уже собирался выдать дежурную едкую шутку, вернуть свою привычную циничную маску, чтобы скрыть, как сильно эта мелкая девчонка выбила у него почву из-под ног.
Но слова застряли у него в горле, когда он опустил глаза и увидел ее лицо.
Гуля стояла, вжавшись в сталь, крошечная, беззащитная, растрепанная, и на ее милом личике было написано такое неприкрытое, искреннее горе от того, что поцелуй закончился, что у командира бункера перехватило дыхание во второй раз за вечер. В уголках ее черных глаз блестели настоящие слезинки, а надутые, искусанные губы выражали чистейшее разочарование.
Вся напускная жесткость Ляхова треснула и осыпалась, как штукатурка после взрыва на поверхности.
– Ты… ты чего это? – растерянно, непривычно тихо выдохнул Гриша, и в его голосе впервые за все время не было ни грамма сарказма.
Гуля шмыгнула носом еще раз, упрямо отворачивая лицо к стене и пряча глаза за упавшими прядями:
– Ничего! Отойдите от меня!
– Икромова, – он шагнул ближе, и его тонкие пальцы бережно, с невероятной, несвойственной ему осторожностью коснулись ее круглого подбородка, заставляя девушку повернуть голову обратно. Гуля попыталась вырваться, но он держал мягко, не давая отвести взгляд. – Ты что, реально расстроилась, что я остановился?
Гуля вспыхнула так ярко, что жар от ее щек, казалось, можно было почувствовать на расстоянии. Стыд за свою очевидную реакцию смешался с остатками обиды.
– Ничего я не расстроилась! – пискнула она, хотя голос предательски дрогнул, выдавая ее с головой. – Вы… вы просто варвар! Набросились, как каннибал с пустошей, все губы мне искусали, а потом бросили, будто я… будто я мусор какой-то! Ненавижу вас!
Гриша смотрел на нее, на эти влажные дорожки у нее под ресницами, на трепещущие припухшие губы, и медленно, постепенно его лицо озарила широкая, абсолютно ошеломленная и невыносимо теплая улыбка.
Он не выдержал. Тихо, хрипло рассмеявшись, Ляхов снова шагнул вплотную, обхватил ее лицо обеими широкими ладонями, заставляя смотреть прямо в свои горящие карие глаза, и подушечкой большого пальца аккуратно стер одинокую слезинку с ее щеки.
– Дурочка ты с косичками, – ласково, с безграничной нежностью протянул он, наклоняясь так низко, что его челка коснулась ее ресниц. – Какой мусор, ты о чем вообще? Я остановился, потому что если бы не отпустил тебя сейчас – мы бы из этого коридора до утра не вышли. А тут дежурные ходят, маленькая.
Гуля замерла, широко распахнув глаза, пытаясь осознать смысл его слов. Обида внутри нее начала медленно, неуверенно таять, уступая место новой волне пьянящего смущения.
– Правда?.. – еле слышно, жалобно выдохнула она, непроизвольно подавшись навстречу его ладоням.
– Клянусь генералом Константином и всеми пайками седьмого бункера, – усмехнулся Гриша, и его голос снова стал низким, бархатным и тягучим. Он наклонился еще ближе, невесомо, дразняще коснувшись кончиком носа ее пылающей щеки. – Так что не дуйся, кнопка. Губы у тебя целые. Почти. А если добавки захочешь – только скажи. Я для тебя личный график приема в штабе выделю. Круглосуточный.
– Наглый… – прошептала Гуля, но на этот раз в ее голосе не было злости.
Она не удержалась и тихонько, по-детски ткнулась лбом в его крепкое плечо, спрятав зардевшееся лицо в черном сукне его кителя. Гриша довольно хмыкнул и крепко, уверенно прижал ее к себе, положив подбородок на макушку ее смоляных волос.
В пустом, тускло освещенном коридоре подземного убежища выли далекие турбины, напоминая о мертвом мире наверху, но сейчас им обоим не было до этого никакого дела.