Гарри Скотт
Кровь и золото Манхэттена
Черный «Фантом» бесшумно рассекал плотный утренний воздух Нижнего Манхэттена, скользя по влажному после ночного полива асфальту Бивер-стрит.
За бронированными стеклами с пятипроцентной тонировкой просыпался истинный центр мирового порядка. Здесь, среди граненых башен из стали, титана и тонированного кварца, не было места сказкам о тайных волшебных улочках, застрявших в шестнадцатом веке. Здесь миллисекунды оптоволоконных транзакций решали судьбы континентов, а спутниковые группировки чертили орбитальные траектории над планетой, в то время как британские маги продолжали строчить доносы гусиными перьями на выцветшем пергаменте.
Автомобиль плавно затормозил у гранитного треугольного фасада здания под номером один по Бивер-стрит.
Отель «Континенталь» в Нью-Йорке возвышался над старинным кварталом, подобно молчаливому неоренессансному левиафану. Его массивные кованые решетки, арочные окна и тяжелый чугунный козырек над главным входом дышали вековой, несокрушимой стабильностью. В этом здании не действовали законы Соединенных Штатов, законы МАКУСА или эдикты Международной конфедерации магов. Здесь правил только один закон – Кодекс Высокого Стола.
Швейцар в безупречной ливрее распахнул тяжелую дверь автомобиля, застыв в почтительном полупоклоне.
Гарри вышел первым, подав руку Еве.
Воздух Нью-Йорка после сырого, промозглого лондонского смога казался резким, солоноватым от океанского бриза и бодрящим, как двойной эспрессо. Гарри поправил лацкан темного пиджака, чувствуя под тонкой шерстью привычный, надежный вес Kimber 1911 в подмышечной кобуре. Титановый перстень с Уроборосом на его пальце приятно холодил кожу – артефакт полностью переварил остатки темной энергии поверженного Лорда, превратившись в безмолвный кусок матового металла.
Ева встала рядом, заправив выбившуюся темную прядь за ухо. Ее взгляд – цепкий, профессиональный, оценивающий углы обстрела и слепые зоны крыш – за секунду просканировал улицу. Лишь затем ее губы тронула легкая, едва заметная улыбка облегчения.
– Воздух свободы, Скотт, – тихо произнесла она по-русски, беря его под руку. – И ни одного запаха навоза от гиппогрифов или гнилой болотной воды. Только кофе, бензин и большие деньги.
– Добро пожаловать домой, балерина, – отозвался Гарри.
Харон, шедший чуть впереди, толкнул массивную бронзовую дверь, пропуская их в прохладную тишину вестибюля.
Внутри царила та особая, храмовая атмосфера, ради которой наемники высшего ранга отдавали миллионы золотом. Никакого шума, никакой суеты. Черный мраморный пол, начищенный до зеркального блеска, отражал мягкий свет латунных светильников. За высокой стойкой консьержа тихо переговаривались портье, а из дальнего лаунж-бара доносились приглушенные звуки фортепианной сонаты Сати. Несколько постояльцев – джентльмены в безупречных костюмах и дамы в вечерних платьях, под подолами которых безошибочно угадывались анатомические ножны, – лишь молча, сдержанно кивнули вошедшим.
Весть о падении Малфой-мэнора и закрытии контракта на сто миллионов уже облетела все закрытые каналы синдиката. Гарри Скотт вернулся не просто наследником Уинстона; он вернулся живой легендой, человеком, сломавшим хребет древнейшей тайной цитадели Европы.
– Мистер Скотт, мисс Макарро, – негромко произнес Харон, указывая на закрытый персональный лифт с золотой решеткой. – Мистер Уинстон ожидает вас на тридцать четвертом уровне. Зимний сад оцеплен службой безопасности. Посторонних нет.
– Спасибо, Харон, – кивнул Гарри. – Кейсы с золотом из Лондона пусть сразу поместят в нижний арсенал под личную печать.
– Будет исполнено с величайшей тщательностью, сэр, – консьерж склонил голову, нажимая латунную кнопку вызова лифта.
***
Тридцать четвертый этаж представлял собой оазис зелени, стекла и тишины, парящий над каменными джунглями Манхэттена.
Под граненым стеклянным куполом росли редкие средиземноморские оливы, карликовые сосны и японские клены. Мерно журчала вода в гранитном фонтане, выполненном в виде стилизованной чаши весов Фемиды. Сквозь прозрачные внешние стены открывалась захватывающая панорама: золотые лучи утреннего солнца заливали Ист-Ривер, мост Верразано и далекую, затянутую сиреневой дымкой Статую Свободы.
В дальнем конце оранжереи, за круглым кованым столиком из чугуна и светлого дуба, сидели двое.
Уинстон Скотт выглядел так, словно только что сошел со страниц исторического альманаха о британской аристократии: темно-бордовый шерстяной жилет поверх белоснежной рубашки с запонками из янтаря, безупречно выглаженные серые брюки и неизменная сигара в тонких, ухоженных пальцах. Перед ним стояла чашка дымящегося чая «Эрл Грей» и тонкий хрустальный стакан с ледяной минеральной водой.
Напротив него сидела Лили.
Гарри остановился в начале дорожки, выложенной белым речным камнем, жестом попросив Еву подождать секунду. Его взгляд профессионального стрелка мгновенно зафиксировал перемены в матери.
Она больше не напоминала ту сломленную, испуганную женщину в темном шерстяном тряпье, которая дрожала в номере лондонского отеля «Савой». На ней было элегантное платье цвета слоновой кости из тонкого шелка, закрывающее ключицы, и мягкий кашемировый кардиган. Ее густые огненно-рыжие волосы были аккуратно уложены мастерами салона при отеле, подчеркивая правильные, тонкие черты лица.
Но главное было в другом. В ее руках не было палочки. Ее пальцы спокойно лежали на фарфоровом блюдце, а взгляд зеленых глаз – тех самых, что передались Гарри, – был устремлен на утренний Нью-Йорк. В этом взгляде больше не было фанатичного блеска сторонницы Дамблдора. В нем читалась глубокая, всепоглощающая тишина человека, который очнулся от двадцатилетнего летаргического кошмара и с изумлением обнаружил, что мир за пределами его темницы огромен, ярок и полон жизни.
– Шаг вперед, Скотт, – едва слышно шепнула Ева ему на ухо, слегка подтолкнув ладонью между лопаток. – Ты выдержал залп термитного пламени. Женщина за чаем тебя точно не убьет.
Гарри едва заметно усмехнулся и сделал шаг. Звук его подошв по гравию заставил сидящих обернуться.
Уинстон медленно поднялся с кресла, и его сухое, иссеченное морщинами лицо озарила широкая, триумфальная улыбка.
– А вот и наши покорители туманного альбиона, – звучным, поставленным баритоном произнес старый управляющий, распахивая объятия. – Заходи, Гарри. Здравствуй, дорогая Ева.
Гарри подошел к деду, крепко пожав его протянутую сухую руку, а затем позволил старику коротко, по-отечески обнять себя за плечи. От Уинстона пахло хорошим табаком, старым коньяком и той незыблемой уверенностью в собственной правоте, которая когда-то спасла маленького избитого мальчика из чулана на Тисовой улице.
– Все прошло по плану, дедушка, – негромко ответил Гарри.
– По плану? – Уинстон тихо рассмеялся, выпуская кольцо ароматного дыма к стеклянному куполу. – Ты скромничаешь, мальчик мой. Парижский совет ликвидаторов уже второй час спорит о том, какой коэффициент присвоить твоему новому статусу. Ты переписал расклад сил в Европе за одно утро.
Уинстон повернулся к Еве, галантно взяв ее руку в свою и коснувшись губами тыльной стороны ладони:
– Мисс Макарро. Мадам Барковская передавала вам свои наилучшие пожелания. И добавила, что если вы пропустите еще хоть одну растяжку, она лично заставит вас танцевать фуэте на битом стекле.
– Я передам мадам Барковской, что ее методы устарели лет на тридцать, – с невозмутимым изяществом ответила Ева, грациозно склонив голову. – Но на репетицию я приду. Смерть темных лордов – плохой повод пропускать адажио.
Все это время Лили сидела неподвижно.
Ее пальцы судорожно впились в ткань платья на коленях. Она смотрела на Гарри снизу вверх, и в ее глазах медленно поднималась волна немого, отчаянного трепета. Она видела перед собой взрослого, сформировавшегося мужчину – опасного, великолепного, наделенного страшной, пугающей силой, которой не было ни у кого из тех волшебников, кого она знала. Он стоял перед ней в лучах американского солнца, живое воплощение ее самого чудовищного греха и ее единственного спасения.
Уинстон уловил этот момент с тонкостью прирожденного дипломата. Он мягко взял Еву под локоть:
– Мисс Макарро, пойдемте со мной к террасе. Мне привезли потрясающий сборник хроник Высокого Стола конца девятнадцатого века. Там есть пара занятных страниц о театральных гастролях наших коллег в Санкт-Петербурге. Думаю, вам будет любопытно.
– С удовольствием, мистер Скотт, – Ева бросила на Гарри короткий, ободряющий взгляд и легко пошла следом за старым управляющим вглубь цитрусовой аллеи.
Гарри остался один на один с матерью.
Несколько секунд тишину нарушал лишь мерный плеск воды в гранитном фонтане. Гарри подошел к столику, отодвинул тяжелое чугунное кресло напротив Лили и плавно опустился на него, расстегнув верхнюю пуговицу пиджака.
– Здравствуй, Лили, – спокойно произнес он.
– Здравствуй, Гарри, – ее голос дрогнул, но не сорвался.
Она подняла на него глаза, жадно вглядываясь в черты его лица: прямую линию бровей, форму скул, четко очерченный подбородок. В нем было так много от нее самой – разрез глаз, упрямая форма губ, – но в то же время этот человек был абсолютно чужим. Продукт другой цивилизации, другого кодекса чести.
– Ты... ты закончил это? – тихо спросила она, комкая в руках тонкую салфетку. – В Англии...
– Реддл мертв, – ответил Гарри без тени пафоса или хвастовства. – Его тело превращено в пепел. Пожиратели смерти перестали существовать как военная организация. Малфои лишены всего имущества и бежали на континент нищими эмигрантами.
Лили судорожно выдохнула, прижав ладонь к груди. Ее плечи мелко задрожали, но на этот раз слез не было. Было лишь глубокое, очищающее осознание того, что кошмар, длившийся четверть века, наконец-то развеялся.
– А Годрик? – этот вопрос дался ей тяжелее всего. В нем не было прежней слепой материнской тревоги, но оставалась тень остаточной человеческой жалости. – Джеймс... они живы?
– Живы, – Гарри сделал паузу, барабаня пальцами по полированному дереву столешницы. – Годрик лишился палочки и права на героизм. Я прострелил его оружие. Его пальцы целы, но магия его эго сломана навсегда. Министерство пало. Кингсли Бруствер формирует переходный комитет. Дамблдор... Дамблдор остался один на развалинах своей шахматной доски. Его король пал, его пешки разбежались.
Лили медленно опустила голову, глядя на свои раскрытые ладони.
– Они заслужили это, – глухо произнесла она. – Все они. И я вместе с ними.
– Ты здесь, – заметил Гарри.
– Потому что ты спас меня, – Лили подняла на него глаза, полные невыразимой, жгучей боли. – Не Дамблдор. Не мой законный муж, который клялся защищать меня перед алтарем магии. Не мой сын, ради величия которого я принесла в жертву свою душу. Ты. Тот, кого я оставила умирать на пороге свинарника Вернона Дурсля.
Она подалась вперед через стол, ее дыхание стало прерывистым:
– Почему, Гарри? Почему ты просто не позволил мне сгнить там, в Англии? Почему не пристрелил меня в том номере «Савоя»? Я ведь заслужила пулю больше, чем любая из шавок Волан-де-Морта. Я была твоей матерью... и я предала тебя.
Гарри посмотрел на нее долгим, холодным, изучающим взглядом. В его памяти на долю секунды вспыхнули темные углы тесного чулана, холод паутины на лице, запах дешевого стирального порошка и глухие удары армейского ремня Вернона. Та боль была настоящей. Она не исчезла, не растворилась от времени. Но она перестала быть ядом. Она стала фундаментом, на котором Джон Уик, Майя Хисау и Уинстон Скотт выстроили идеального хищника.
– Если бы я хотел отомстить, Лили, – ровным, мерным голосом произнес Гарри, – я бы просто оставил тебя на Гриммо. Я бы позволил Дамблдору дальше пичкать тебя сказками, пока в дом не ворвались бы оборотни Сивого или каратели Реддла. Месть – это удел слабых, тех, кто живет прошлым и не способен контролировать собственную ярость. В нашем мире месть стоит слишком дорого и не приносит дивидендов.
Он слегка наклонился вперед, положив локти на стол:
– Я забрал тебя, потому что в твоих жилах течет кровь Эвансов. Кровь моего деда. Мой долг перед Уинстоном Скоттом превыше любых детских обид. Он спас меня из ада, дал мне имя, дал мне силу и семью. Когда ты нашла в себе мужество плюнуть в лицо Дамблдору и уйти от Джеймса, ты перестала быть частью магической секты Поттеров. Ты снова стала Эванс. А своих людей Скотты не бросают на растерзание стервятникам.
Лили судорожно сглотнула, ее губы задрожали:
– Значит... только долг крови? Ничего больше?
– А чего ты ждала, Лили? – в голосе Гарри впервые прозвучала тихая, беспощадная сталь. – Слепого прощения? Трогательных объятий из магловских телешоу? Слов о том, что прошлое забыто? Тот ребенок, который плакал в темноте и ждал, когда мама откроет дверь чулана, умер двадцать лет назад. Его больше нет. Перед тобой сидит Верховный Исполнитель Высокого Стола. Человек, на чьем счету сотни закрытых контрактов. Я не умею быть сыном. У меня нет для этого органов чувств.
Лили закрыла лицо руками. Ее плечи сотрясались в беззвучных рыданиях, но сквозь пальцы не пробилось ни одного слова оправдания. Она приняла этот удар с достоинством женщины, понимающей справедливость каждого брошенного в нее слова.
Гарри подождал, пока ее дыхание не выровнялось. Затем он достал из внутреннего кармана пиджака тяжелый металлический предмет и положил его на скатерть перед ней.
Это был плоский золотой медальон размером с ладонь, покрытый сложной гравировкой: переплетенные змеи Уробороса, римская цифра «I» и крошечный герб отеля «Континенталь».
Лили отняла руки от лица, с недоумением глядя на вещь:
– Что это?
– Твой статус, – ответил Гарри. – Пожизненный вексель неприкосновенности Высокого Стола. С этой секунды ты находишься под персональной юрисдикцией нью-йоркского анклава. На тебя зарегистрирован счет в банке «Морган Стэнли» с несгораемым балансом, достаточным, чтобы купить половину Вест-Энда. Для тебя куплен пентхаус в Верхнем Ист-Сайде с видом на парк. Охрана, водители, медицинское обслуживание высшего разряда.
Лили покачала головой, не прикасаясь к золоту:
– Мне не нужны деньги, Гарри...
– Это не просто деньги, Лили, – отрезал он. – Это твоя броня. В обычном мире власть измеряется капиталом и связями. Уинстон введет тебя в совет благотворительных фондов синдиката. Ты займешься реальной помощью тем, кто пострадал от криминальных войн. Ты будешь жить среди живых людей, дышать полной грудью и строить ту жизнь, которую у тебя украли в Годриковой Лощине. Никакой магии. Твоя палочка останется в хранилище отеля как напоминание о прошлом. Ты согласна на эти условия?
Она посмотрела на медальон, затем снова на сына.
В ее глазах сквозь пелену слез блеснула та самая чистая, упрямая гордость, которую Гарри видел в зеркале каждое утро. Лили медленно протянула руку и накрыла пальцами тяжелый, прохладный золотой диск.
– Я согласна, Гарри, – тихо, но твердо произнесла она. – Я клянусь памятью своих родителей: я никогда не заставлю тебя пожалеть о том, что ты оставил меня в живых. И... спасибо тебе. За этот шанс.
Гарри коротко, сдержанно кивнул. Контракт был заключен. Не на пергаменте с кровью, а на уровне двух взрослых людей, проведших границу между виной и будущим.
***
Из тени оливковой рощи бесшумно вышли Уинстон и Ева.
Старый управляющий подошел к столику, окинул цепким взглядом Лили, затем Гарри, и одобрительно хмыкнул, стряхивая пепел сигары в хрустальную пепельницу.
– Семейные формальности улажены, как я погляжу, – произнес Уинстон, занимая свое кресло. – Прекрасно. Потому что у нас есть дела, требующие внимания руководства.
Ева плавно обошла столик и встала за спиной Гарри, положив ладони ему на плечи. Ее прикосновение было теплым, уверенным, мгновенно снимающим остатки эмоционального напряжения. Гарри накрыл ее пальцы своей ладонью, ощущая под кожей тугие, тренированные связки.
– Что произошло, пока мы были над океаном, дедушка? – спросил Гарри, возвращаясь к своему привычному деловому тону.
Уинстон достал из кармана жилета сложенный лист плотной гербовой бумаги с тиснением золотого орла – официальный бланк Магического Конгресса Соединенных Штатов Америки (МАКУСА).
– Президент Сэмюэл Куомо прислал ноту полчаса назад, – сухо усмехнулся старик. – До них наконец дошли слухи о бойне в Бруклине и утренней зачистке в Малфой-мэноре. Местные чиновники в шелковых мантиях в панике. Они требовали встречи со мной, угрожая нарушением Статута о секретности и санкциями против отеля.
– И что ты ответил? – приподняла бровь Ева.
– Я напомнил достопочтенному господину президенту, – Уинстон с наслаждением затянулся сигарой, – что подземная ветка их министерского поезда проходит прямо под фундаментом нашего хранилища на Уолл-стрит. А также напомнил, что тридцать процентов акций компании, обеспечивающей энергоснабжение всего магического Манхэттена, принадлежат инвестиционному фонду Высокого Стола. Если они посмеют хотя бы косо посмотреть в сторону Бивер-стрит, их волшебный конгресс погрузится в каменный век без электричества, связи и финансовых активов за сорок минут.
– Они отступили? – спросил Гарри.
– Они прислали ящик коллекционного бурбона и заверения в «вечной дружбе и невмешательстве в суверенные дела отеля», – хмыкнул Уинстон, швырнув бумагу на стол. – Чиновники везде одинаковы, Гарри. Будь то Лондон, Вашингтон или Рим. Они лают ровно до тех пор, пока дуло пистолета не упрется им в переносицу. Британский вопрос закрыт окончательно. Кингсли Бруствер официально признал суверенитет Высокого Стола над всеми инцидентами последних дней и засекретил архивы Ордена Феникса на сто лет вперед.
Уинстон замолчал, его взгляд стал серьезным, глубоким, лишенным иронии. Он посмотрел прямо в глаза Гарри:
– Ты сделал великое дело, мальчик мой. Ты не просто ликвидировал опасного психопата. Ты доказал всему миру, что эпоха закрытых сект подошла к концу. Но теперь наступает самое сложное.
– Мирная жизнь? – усмехнулся Гарри.
– Власть, – поправил его Уинстон. – Через три месяца мне исполняется семьдесят пять. Совет директоров Высокого Стола на заседании в Касабланке единогласно утвердил мою рекомендацию. С первого января следующего года я отхожу от оперативного руководства нью-йоркским анклавом. Ты займешь мое место, Гарри. Ты станешь полноправным Управляющим отеля «Континенталь» в Нью-Йорке.
В оранжерее повисла густая, торжественная тишина.
Лили вздрогнула, широко распахнув глаза. Она, выросшая в мире, где высшие посты занимали дряхлые волшебники с вековыми бородами, с трудом могла осознать, что ее двадцатипятилетний сын становится теневым правителем крупнейшего мегаполиса планеты, владыкой армии профессиональных убийц и хранителем миллиардных состояний.
Ева слегка сжала пальцы на плечах Гарри. В ее глазах не было удивления – она знала, что этот день настанет. Она знала, что человек, стоящий рядом с ней, рожден не для того, чтобы прятаться за чужими спинами. Он был создан повелевать.
– Я готов, дедушка, – спокойно ответил Гарри. В его голосе не было сомнений. Он шел к этому шагу с того самого дня, когда Джон Уик впервые вложил в его детские руки рукоять боевого пистолета.
– Я знаю, что готов, – улыбнулся Уинстон, и в его голосе прозвучала неподдельная старческая гордость. – Харон останется твоей правой рукой. Джон... Джон пообещал приезжать по первому зову, если тебе понадобится совет по тактическим операциям. А мисс Макарро...
Уинстон перевел лукавый взгляд на балерину:
– Мисс Макарро обеспечит эстетическую составляющую нашего сурового бизнеса. Нам давно пора открыть при отеле закрытую театральную ложу для почетных гостей.
– Я подумаю над вашим предложением, мистер Скотт, – парировала Ева с легким поклоном. – Но только если в ложе будут подавать нормальное шампанское, а не тот винтажный кисляк, которым вы угощали парижских коллег.
Уинстон громко, от души рассмеялся, подняв свой хрустальный бокал с водой:
– Договорились, дорогая. Договорились.
***
Нью-Йорк. Отель «Континенталь». Пентхаус Управляющего. 10:15 утра.
Солнечный свет заливал просторную двухуровневую гостиную пентхауса на тридцать пятом этаже.
Высокие потолки из темного дуба, панорамные окна во всю стену, строгая минималистичная мебель из черной кожи и хрома, гигантский камин из серого гранита. Здесь не было случайных вещей. На стенах висели подлинники Караваджо и абстрактные полотна Ротко, а в стеклянных витринах вдоль стен покоилось не фамильное серебро, а шедевры оружейного искусства: редкие дуэльные пистолеты девятнадцатого века, кавалерийские карабины времен Гражданской войны и изготовленные по индивидуальному заказу современные тактические винтовки.
Ева стояла посреди гостиной перед огромным зеркалом в тяжелой бронзовой раме.
Она сменила дорожную одежду на профессиональный балетный костюм: черное обтягивающее трико, плотно подчеркивающее каждый изгиб ее безупречного тела, тонкие трикотажные гетры на икрах и легкую шифоновую юбку-шопенку. Ее волосы были туго затянуты в идеальный гладкий узел на затылке. На ногах уже красовались атласные пуанты телесного цвета, ленты которых были намертво завязаны вокруг щиколоток.
Она разминалась.
Медленное, тягучее гранд-плие по второй позиции перетекало в высокое, грациозное девлопэ вперед. Ее нога поднималась вверх с абсолютной, пугающей легкостью, замирая в воздухе под углом в сто восемьдесят градусов. Ни единого звука, кроме тихого шороха атласа о полированный паркет. Мышцы ее спины и бедер двигались под гладкой кожей с точностью анатомического атласа – живая машина из стали, грации и смертоносной эстетики.
Гарри сидел в глубоком кожаном кресле у окна, держа в руке чашку свежесваренного кофе. На его коленях лежал раскрытый планшет с финансовыми сводками лондонской клиринговой палаты, но он не читал. Его взгляд был прикован к ней.
– Ты гипнотизируешь меня, Макарро, – негромко произнес он, делая глоток горячего напитка.
Ева плавно опустила ногу в пятую позицию, зафиксировала идеальную осанку и повернула к нему голову, лукаво изогнув бровь:
– Профессиональная привычка, мистер Скотт. Балерина обязана держать внимание зала. Даже если в зале сидит всего один зритель с пистолетом в кобуре.
Она подошла к нему легким, бесшумным шагом на пуантах, остановившись прямо перед креслом. Ее дыхание было ровным, на висках блестели крошечные капли пота. Она положила руки ему на плечи, наклонившись вперед так, что ее лицо оказалось в дюйме от его губ.
– Твоя мать уехала полчаса назад, – тихо сказала она. – Харон лично проводил ее до машины. Она выглядела... спокойной. Словно с нее сняли железный корсет, в котором она задыхалась двадцать лет.
– Она справится, – Гарри отвел прядь волос с ее виска. – У нее кровь Эвансов. А теперь у нее есть свобода и ресурсы. Большего мы дать ей не могли.
– А ты? – Ева заглянула в самую глубину его зеленых глаз. – Ты спокоен, Гарри?
Гарри отставил чашку на столик, обхватил ее за талию и одним плавным, сильным движением потянул на себя, усаживая к себе на колени. Ее легкая шифоновая юбка взметнулась, обнажая сильные, гладкие бедра. Ева обвила его шею руками, прижавшись щекой к его выбритой скуле, вдыхая знакомый аромат его кожи – смесь мыла, кофе и оружейной стали.
– Я дома, Ева, – произнес он, и в его голосе звучала та абсолютная, кристальная уверенность, ради которой стоило пройти сквозь любой огонь. – Мой дом здесь. С Уинстоном. С этим отелем. И с тобой.
– Ты уверен, что справишься с креслом Управляющего? – прошептала она ему на ухо, слегка прикусив мочку. – Правление Кланов – это не кучка перепуганных английских лордов. Там сидят настоящие чудовища. Итальянцы, японцы, картели... Они будут проверять тебя на прочность каждый божий день.
Гарри чуть усмехнулся. Его рука скользнула по ее спине, очерчивая рельеф позвоночника, пальцы уверенно легли на тонкую талию.
– Пусть проверяют, балерина. Я учился стрелять у Джона Уика, вести дела – у Уинстона Скотта, а магии меня учила пустота мертвого чулана. Если хоть один из членов Правления решит, что новый Управляющий Нью-Йорка слабее старого...
Он посмотрел ей в глаза, и в его зрачках блеснул тот самый ледяной, безжалостный изумруд, который заставил Волан-де-Морта ползать на коленях в собственной крови:
– Я просто напомню им, почему в криминальном мире меня называют «Убийцей Волшебников». Пуля не знает титулов. Она знает только баллистику.
Ева улыбнулась – хищно, гордо, опьяненная силой мужчины, которого выбрала своей судьбой. Она подалась вперед и накрыла его губы долгим, тягучим, собственническим поцелуем, в котором смешались вкус победы, привкус кофе и сладкое обещание бесконечной преданности.
Она отстранилась первой, тяжело дыша, ее глаза горели темно-янтарным огнем:
– Мне пора на репетицию, милый. Мадам Барковская не станет ждать нового владыку Нью-Йорка.
– Я отвезу тебя, – Гарри поднялся вместе с ней на руках, плавно опустив ее на паркет.
– Ни в коем случае, – Ева шутливо пригрозила ему пальцем, пятясь к гардеробной с кошачьей грацией. – Ты останешься здесь и разберешься с отчетами Харона. А вечером... вечером ты наденешь свой лучший смокинг, Скотт. Мы идем ужинать в «Le Bernardin». И ты заплатишь за самый дорогой столик из тех ста миллионов, которые мы привезли из Англии.
– Слушаюсь, мэм, – с легким полупоклоном ответил Гарри.
***
Спустя полчаса.
Гарри стоял на открытом балконе пентхауса, опершись ладонями на тяжелые гранитные перила.
С высоты тридцать пятого этажа Нью-Йорк казался гигантским живым организмом. Внизу, в узких ущельях улиц, нескончаемым потоком текли желтые такси,