Гарри Скотт
Анатомия адреналина
Тяжелый двухдвигательный «Гольфстрим G650» шел на высоте сорока пяти тысяч футов над черной, бездонной бездной ночной Северной Атлантики.
Здесь, за толстым многослойным акрилом иллюминаторов, царил вечный мороз в минус пятьдесят шесть градусов и разреженный, мертвый эфир, в котором не было места звукам человеческой войны. Лишь тихий, ровный, гипнотический гул реактивных турбин Rolls-Royce вибрировал в обшивке, отдаваясь едва уловимой дрожью в полированных панелях из мореного ореха и мягкой коже просторного салона.
Свет в пассажирском отсеке был приглушен до интимного янтарного полумрака. За закрытой раздвижной переборкой осталась зона отдыха пилотов, предупрежденных о строжайшем запрете беспокоить пассажиров до начала снижения над побережьем Лонг-Айленда. В воздухе стоял тонкий, сложный аромат: ноты выдержанного односолодового скотча, холодный запах чистящего оружейного состава, терпкая мирра духов Евы и едва уловимый, въедливый дух остывшего пороха, который невозможно было вытравить ни одной экспресс-чисткой.
Это был запах победы. Запах закрытого счета на сто миллионов золотом.
Гарри стоял посреди салона, широко расставив ноги, парируя легкие крены лайнера идеальным балансом тела. Его пальцы методично, на чистых мышечных рефлексах расстегивали перламутровые пуговицы жилета.
Осанка оставалась прямой, но внутри, под слоями баллистического кевлара, графеновых сеток и закаленных нервов, происходил титанический, сокрушительный процесс – откат. Адреналин, хлеставший по сосудам последние сорок восемь часов, когда каждое мгновение требовало реакции быстрее человеческого глаза, медленно отступал. Кровеносная система гудела, мышцы наливались свинцовой тяжестью, а кожа горела так, словно ее омыли чистым спиртом.
Он сбросил жилет на кожаное кресло. Следом отправился галстук и запонки из черненого серебра.
Ева сидела на широком диване у противоположного борта, вытянув длинные, безупречно очерченные ноги. Она уже сняла пальто и тяжелые тактические ботинки, оставшись в тонком черном топе из эластичного шелка на узких бретелях и облегающих спортивных брюках. Ее темные волосы, еще утром заплетенные в тугие французские косы, теперь свободно рассыпались по плечам густыми, чуть влажными волнами.
В ее руке был хрустальный рокс, наполовину наполненный золотистым бурбоном со льдом. Она не пила – лишь слегка покачивала бокал, заставляя круглые прозрачные кубики звенеть о хрусталь. Ее карие глаза, подведенные тонкой дымкой усталости, следили за каждым движением Гарри. В этом взгляде не было гражданской слабости. Это был взгляд хищницы, наблюдающей за равным себе хищником в редкие, священные часы между охотами.
– Ты напряжен, Скотт, – негромко произнесла она на русском. Ее голос звучал хрипловато, с той бархатной ленцой, которая появлялась у нее только тогда, когда оружие стояло на предохранителях. – Твои плечи забиты так, будто ты до сих пор держишь отдачу шестидесятого калибра.
Гарри усмехнулся, расстегивая верхние пуговицы белой сорочки и обнажая ключицы и шею с четкими рельефами мышц.
– Дробовик «Dragon’s Breath» лягается сильнее, чем мул, – ответил он, подходя к ней. – А титановый перстень вытягивает из каналов тепло. Мои ладони до сих пор холодные.
– Дай сюда, – повелительно, но без тени агрессии сказала она, отставляя бокал на низкий столик из кварцита.
Гарри опустился перед ней на одно колено.
Расстояние между ними сократилось до нескольких дюймов. Ева протянула руки и накрыла его широкие, огрубевшие ладони своими – теплыми, сухими, невероятно гибкими и цепкими пальцами балерины, чья хватка могла сломать шейные позвонки мужчине вдвое крупнее ее. На безымянном пальце его левой руки тускло блеснул перстень с Уроборосом – темный титан наконец остыл, поглотив избыточную энтропию темных заклятий поверженного лорда.
Она начала разминать его пальцы, сустав за суставом, с силой и знанием анатомии профессиональной массажистки и мастера рукопашного боя. Ее большие пальцы с силой надавили на биоактивные точки между основанием большого и указательного пальцев Гарри.
– Ты чувствуешь это? – тихо спросила она, не поднимая взгляда от его рук.
– Что именно?
– Тишину, – Ева подняла глаза, заглядывая в его изумрудные зрачки, которые при этом свете казались почти черными. – Там, внизу... целый мир остался в огне. Маги Британии сейчас перебирают обломки своих жизней, считают покойников, спорят о портфелях в Министерстве и боятся каждого шороха в темноте. А мы летим в стратосфере. И между нами и пустотой – всего три дюйма алюминия и титана.
– Это единственное место, где мы в безопасности, Ева, – Гарри перевернул ладони, переплетая свои пальцы с ее пальцами. – Небо над океаном не принадлежит ни Высокому Столу, ни волшебным кланам. Здесь нет правил, потому что здесь нет свидетелей.
– Правила есть всегда, милый, – прошептала она, и в ее глазах блеснула опасная, дразнящая искра. – Вопрос только в том, кто устанавливает наказание за их нарушение.
Она потянула его на себя за руки.
Гарри подался вперед, поднимаясь с колена и плавно опускаясь на диван рядом с ней. Пространство между ними исчезло. Тепло ее тела – живое, пульсирующее, пахнущее жасмином и мускусом – ударило ему в ноздри, снося последние заслоны холодного рассудка.
Боевой адреналин, так долго державший их в ледяных тисках дисциплины, внезапно изменил полярность. Он превратился в первобытный, неукротимый голод, знакомый только тем, кто смотрел смерти в лицо и вышел из схватки победителем. Когда ты убиваешь ради выживания, доказательство того, что ты сам все еще жив, требуется немедленно, яростно и без полумер.
Гарри протянул руку и коснулся пальцами ее шеи, ощущая, как бешено бьется жилка под гладкой, оливковой кожей.
– Ты сегодня была великолепна, – глухо произнес он. – В том переулке. На крыльце мэнора. Лестрейндж даже не поняла, что произошло.
– Она была медленной, – губы Евы дрогнули в хищной полуулыбке. – В балете за такую задержку выгоняют из кордебалета. А в нашем деле за это перерезают глотки. Но ты... ты стрелял так, словно играл концерт для фортепиано. Ни одного лишнего выстрела. Ни грамма сомнения.
– Сомнения оставляют для судей, Ева. Мы выносим приговоры.
– Тогда вынеси приговор мне, Скотт.
Ее шепот опалил его губы.
Она не стала ждать. Ева подалась вперед всем телом, обхватив его лицо ладонями, и впилась в его рот поцелуем – жадным, требовательным, на грани укуса. Это был не нежный поцелуй влюбленных из магловских мелодрам; это был захват, столкновение двух хищников, делящих добычу и власть. Ее язык ворвался в его рот, требуя полной капитуляции, привкусом бурбона и собственной крови от прикушенной в бою губы разжигая внутри Гарри темное, долго сдерживаемое пламя.
Гарри ответил с сокрушительной силой.
Его руки вплелись в ее густые темные волосы, запрокидывая ее голову назад, углубляя поцелуй до стона, вырвавшегося из ее горла. Второй рукой он властно обхватил ее за талию, прижимая к себе так плотно, что сквозь ткань ее топа и его расстегнутой сорочки они почувствовали бешеный, синхронный ритм своих сердец.
– В спальню, – прорычал он в ее губы, отрываясь лишь на долю секунды.
– Нет, – выдохнула Ева, ее пальцы судорожно вцепились в ткань его рубашки, с треском срывая оставшиеся пуговицы. Мелкий перламутр брызнул на ковер. – Здесь. Прямо сейчас. Я не хочу ждать ни секунды, Гарри. Я хочу чувствовать тебя. Докажи мне, что мы не призраки.
Ее ноги, гибкие и сильные, оплели его бедра.
Гарри подхватил ее под ягодицы, с легкостью поднимая с дивана. Ее тело, закаленное годами безжалостной хореографии и спаррингов с инструкторами спецназа, было идеальным сплавом грации и плотной, тугой мускулатуры. Ни грамма лишнего веса – только чистая кинетическая энергия, заключенная в безупречную женскую форму.
Он опустил ее на широкий журнальный столик, смахнув локтем бумаги и бокал. Хрусталь глухо стукнулся о толстый ворс ковра, но не разбился.
Руки Гарри безжалостно стянули с нее шелковый топ через голову, отбросив его в сторону.
В янтарном свете потолочных спотов перед ним предстало ее тело. Высокая, упругая грудь с темными, напряженными сосками тяжело вздымалась от прерывистого дыхания. На левом ребре белел старый тонкий шрам – след от ножевого ранения во время ее венгерского контракта; чуть ниже ключицы темнела свежая ссадина от каменной крошки в Сохо. Для любого другого мужчины эти отметины казались бы увечьями, но для Гарри они были картой ее побед, священными знаками принадлежности к их общему, закрытому от посторонних пантеону.
– Богиня, – хрипло выдохнул Гарри, опускаясь губами на ее ключицу, пробуя языком солоноватую, разгоряченную кожу.
Ева выгнулась навстречу его ласкам, ее пальцы впились в его обнаженные плечи, ногти глубоко оцарапали кожу, оставляя багровые полосы. Она не сдерживала стонов – здесь, на высоте десяти тысяч метров, не было нужды соблюдать режим скрытности. Ее стон – низкий, гортанный, вибрирующий от животного наслаждения – заполнил салон бизнес-джета.
– Гарри... сними это... сними все, – требовала она, ее руки лихорадочно стягивали с его плеч остатки разорванной сорочки.
Он сбросил ткань. Теперь они были равны.
Его торс был покрыт сетью старых и новых следов войны: полукруглые ожоги от проклятий, белые полосы от осколков стекла, рельефные кубики пресса, пересеченные шрамом от магловской биты дяди Вернона, полученным еще в детстве – память о слабости, которую он выжег из себя каленым железом.
Ева провела ладонями по его груди, очерчивая контуры мышц, задержав пальцы на шраме от биты. Ее глаза смягчились на одно неуловимое мгновение, наполнившись безмолвной, яростной нежностью. Она знала цену каждому этому шраму. Она знала, через какой ад прошел этот мальчик, чтобы стать мужчиной, перед которым сегодня на коленях ползала вся магическая аристократия Европы.
– Ты мой, – прошептала она, притягивая его к себе за затылок и целуя в шею, прямо под челюсть, прикусывая кожу до резкой, пьянящей боли. – Мой волшебник. Мой убийца.
– Твой, – выдохнул он.
Его руки скользнули вниз, под резинку ее спортивных брюк. Одно резкое, выверенное движение – и тонкая синтетическая ткань вместе с крошечным бельем полетела на пол. Гарри избавился от своих брюк за секунду, не разрывая зрительного контакта.
Ева распахнула бедра, встречая его. Ее дыхание стало частым, прерывистым, глаза затуманились первобытной поволокой абсолютной страсти. Балетная растяжка позволяла ей двигаться с невозможной для обычной женщины амплитудой – она обвила его торс ногами, притягивая к себе, лишая малейшего пространства для маневра.
Гарри положил ладони на ее бедра, чувствуя, как мелко дрожат ее мышцы от нетерпения. Титановый перстень на его руке холодил ее разгоряченную плоть, создавая безумный контраст температур.
– Смотри на меня, – скомандовал он тихо.
– Я смотрю, – выдохнула она. – Всегда смотрю только на тебя.
Он вошел в нее одним мощным, плавным, не знающим пощады толчком.
Ева запрокинула голову, ее спина выгнулась крутой дугой, обнажая безупречную линию горла. Крик наслаждения – чистый, пронзительный, сдавленный спазмом мышц – сорвался с ее губ. Внутри нее было тесно, влажно и обжигающе горячо, словно в самом жерле того термитного пламени, которым они выжигали ряды врагов. Ее внутренние мышцы мгновенно сжались вокруг него мертвой хваткой, встречая каждый дюйм его плоти с жадностью изголодавшейся пантеры.
Гарри замер на секунду, давая ей привыкнуть к его размеру, чувствуя, как его собственное дыхание сбивается, а в висках начинает тяжело, глухо пульсировать кровь. Это было не просто физическое соитие. Это было слияние двух оружейных систем в единый боевой механизм, где каждое движение отзывалось электрическим разрядом по нервным окончаниям.
– Двигайся... Гарри, умоляю, двигайся... – прошептала она, впиваясь пальцами в его широкую спину, подтягивая его ближе, требуя продолжения.
Он начал двигаться.
Сначала медленно, глубоко, методично, задавая тот тяжелый, неумолимый ритм, с которым тяжелый затвор досылает бронебойный патрон в патронник. Каждый его толчок отзывался в ней глухим стоном, каждый возврат заставлял ее бедра подаваться навстречу, требуя большей глубины, большей жесткости, большего присутствия.
Журнальный столик скрипел под их весом, но массивная конструкция выдерживала яростный напор.
Затем темп изменился.
Балерина внутри Евы взяла верх. Она не была пассивной стороной – она вела этот танец на равных. Ее бедра начали двигаться навстречу ему со сложной, гипнотической пластикой, заставляя Гарри терять контроль над железным самообладанием. Ее длинные, точеные ноги крепче сжались вокруг его талии, направляя его, задавая бешеную скорость, при которой трение тел превращалось в чистый, испепеляющий огонь.
– Еще... быстрее, Скотт! – задыхалась она, царапая его лопатки, прикусывая его плечо до солоноватого привкуса. – Сильнее!
Гарри подчинился этому зову.
Его руки перехватили ее под бедра, приподнимая над столешницей, меняя угол атаки. Теперь его толчки стали быстрыми, сокрушительными, вбивающими ее в полированное дерево с первобытной мощью. Кожа о кожу хлестала с влажным, ритмичным звуком, перекрывавшим гул реактивных двигателей. Воздух вокруг них раскалился до предела, капли пота блестели на его широких плечах и стекали по ложбинке между ее упругих грудей.
Она стонала без перерыва, в такт каждому удару, запрокидывая голову, ее темные волосы разметались по кварциту стола, как шелковое знамя. В ее глазах плясали безумные, экстатические огни. Это была агония и триумф, смерть прежней жизни и рождение нового мира, в котором существовали только они двое – свободные от проклятий, от долгов чести, от ожиданий великих магов и законов Правления.
Гарри наклонился ниже, накрывая ее губы своими, поглощая ее крики, смешивая их дыхание в один сплошной, обжигающий поток. Его левая рука скользнула между их телами, пальцы нашли влажный, пульсирующий узелок ее наслаждения.
Одно точное, круговое движение.
Ева забилась под ним в чудовищном, сладостном спазме.
Ее крик пробился сквозь его поцелуй. Ее тело свело судорогой такого всепоглощающего оргазма, что ее ногти пробили кожу на его спине до крови. Внутренние мышцы Евы сжались вокруг его ствола с невероятной силой, пульсируя, вытягивая из него душу, превращая все его существо в раскаленный металл.
Гарри больше не мог сдерживаться.
С глухим, звериным рыком, вырвавшимся из самой глубины его груди, он сделал три последних, сокрушительных толчка, входя в нее до самого предела, до упора кости в кость, и излился в нее мощными, горячими волнами, отдавая ей все – свою ярость, свою боль, свое выстраданное право на жизнь и свою абсолютную, нерушимую верность.
Они замерли.
Лайнер слегка качнуло на высоте сорока пяти тысяч футов, проходя через слабую струйную зону турбулентности, но они не заметили этого.
Они лежали, сплетенные в единый узел, тяжело и жадно глотая разреженный салонный воздух. Сердца колотились в унисон, как пулеметы после длинной очереди. Пот остывал на коже, превращаясь в прохладную пленку, а в тишине слышался лишь мерный, убаюкивающий гул турбин и их прерывистое, хриплое дыхание.
Гарри не спешил выходить из нее. Он медленно опустился грудью на ее тело, уткнувшись лицом в изгиб ее шеи, вдыхая запах ее волос, слушая, как постепенно замедляется бешеный ритм ее пульса.
Ева слабо пошевелила пальцами, поглаживая его взмокшие черные волосы, прижимая его голову к своему плечу с материнской и одновременно собственнической нежностью.
– Ты тяжелый, – прошептала она с блаженной, сонной улыбкой.
– Могу уйти, – тихо отозвался он, не шевелясь.
– Попробуй только, – ее руки сомкнулись на его спине в замок. – Я пристрелю тебя за дезертирство с позиций.
Гарри тихо, искренне рассмеялся в ее кожу. Это был редкий, почти забытый звук – смех человека, с плеч которого наконец-то упала гранитная плита чужой войны.
***
Спустя сорок минут.
В изолированной спальне в хвостовой части «Гольфстрима» стояла глубокая, мягкая полутьма.
Широкая двуспальная кровать была застелена тяжелым темно-серым шелком, прохладным и скользким на ощупь. За овальным иллюминатором чернота неба начала едва заметно выцветать, приобретая глубокий сапфировый оттенок – признак того, что лайнер летит на запад, догоняя уходящую ночь, но на востоке уже занимается далекая заря.
Они приняли горячий душ в компактной бортовой кабине, смыв с себя пот, запах гари и напряжение прошедших дней, и теперь лежали под легким кашемировым пледом.
Ева лежала на боку, положив голову на грудь Гарри. Ее длинная, гладкая нога по-хозяйски покоилась поперек его бедер. Кончиками пальцев она лениво, задумчиво обводила контуры черного православного креста с терновым венцом, вытатуированного у него на ключице – метки Ruska Roma, связывавшей их глубже, чем любые брачные клятвы гражданского мира.
Гарри одной рукой обнимал ее за обнаженные плечи, перебирая шелковистые темные пряди ее волос. В его руке тлела длинная, тонкая сигарета Sobranie. Пепел он стряхивал в тяжелую хрустальную пепельницу, стоявшую на прикроватной тумбе.
– О чем ты думаешь? – тихо спросила она, поднимая голову и упираясь подбородком в его грудь. Ее лицо без косметики казалось моложе, мягче, но в глубине карих глаз навсегда осталась стальная закалка бойца.
– О том, что этот самолет летит слишком быстро, – ответил Гарри, выпуская тонкую струю сизого дыма к потолочной вентиляции. – Через три часа мы приземлимся в Кеннеди. Там будет ждать Уинстон. Харон. Семья.
– Твоя мать, – добавила Ева, внимательно наблюдая за реакцией его зрачков.
Гарри не отвел взгляда. Лицо его оставалось спокойным, но в уголках губ залегла глубокая складка.
– Лили... она сделала свой выбор. Она нашла в себе силы уйти из того цирка, который они называли Орденом. Этого достаточно, чтобы я обеспечил ей безопасность до конца ее дней. Но я не знаю, смогу ли я когда-нибудь назвать ее матерью, Ева. Тот ребенок, который звал ее по ночам в чулане под лестницей, умер в день, когда дядя Уинстон переступил порог дома Дурслей. Тот мальчик истлел.
Ева приподнялась на локте, глядя на него сверху вниз. Ее свободная рука легла ему на щеку, прохладные пальцы коснулись линии его челюсти:
– Тебе и не нужно быть тем мальчиком, Гарри. Никто не ждет от тебя слезных объятий на трапе. Уинстон воспитал тебя не для этого. Ты – Скотт. Ты – правая рука управляющего «Континенталя». Ты – человек, перед которым склоняет головы Правление Кланов. А она... она просто женщина, которая потеряла двадцать лет жизни из-за слепой веры в чужие пророчества. Дай ей время. И дай время себе.
Гарри посмотрел на нее долгим, пронзительным взглядом. Затем потянулся к тумбочке, затушил сигарету и притянул Еву к себе, заставляя ее лечь обратно на его грудь.
– Ты слишком умная для балерины, Макарро.
– Я закончила академию с отличием, между прочим, – фыркнула она, слегка ущипнув его за бок. – И мадам Барковская всегда говорила, что у меня отличные мозги. Просто я предпочитаю использовать их для расчета баллистических траекторий и ломания суставов.
– И для того, чтобы сводить меня с ума.
– Это моя основная специализация, мистер Скотт. За это мне не платят золотом Правления, но дивиденды, – она скользнула ладонью вниз по его животу, дразняще касаясь вновь оживающей, твердеющей плоти, – дивиденды меня вполне устраивают.
Гарри перехватил ее запястье, но в его хватке не было угрозы – лишь обещание нового шторма.
– Ты ненасытная, Ева.
– Мы на высоте десяти тысяч метров, Гарри, – прошептала она, приподнимаясь над ним, ее глаза вспыхнули темно-янтарным огнем, а губы приоткрылись в предвкушении. – До посадки еще сто восемьдесят минут. И я не намерена спать ни одной секунды.
Она перекинула ногу через его бедра, садясь верхом, грациозно расправив плечи, как королева на троне из черного шелка. Ее длинные волосы упали вперед, создавая интимный занавес между ними и всем остальным миром.
Гарри положил ладони на ее талию, чувствуя, как внутри снова разгорается неукротимый, благословенный огонь.
– Твой танец, балерина, – произнес он с глубокой, пьянящей нежностью.
– Наш танец, Гарри, – ответила она и плавно, до самого основания опустилась на него, соединяя их тела во второй раз за эту долгую атлантическую ночь.
***
Нью-Йорк. Международный аэропорт имени Джона Кеннеди. Терминал частной авиации «Signature Flight Support». 06:15 утра.
Раннее утро над восточным побережьем Америки было кристально-прозрачным, холодным и пронзительно-синим. Небосвод над океаном окрасился в нежные тона розового золота и янтаря, пробивая легкую дымку смога над далекими небоскребами Манхэттена.
Белоснежный «Гольфстрим G650» с мягким, едва слышным свистом реверса коснулся бетона полосы 31L, плавно замедлился и повернул на рулежную дорожку, направляясь к закрытому ангару с литерой «W».
На перроне перед ангаром уже стоял кортеж из трех черных бронированных Rolls-Royce Phantom с тонированными в ноль стеклами. Рядом с ведущей машиной, заложив руки за спину, застыл безупречный Харон – консьерж нью-йоркского «Континенталя» в темно-сером костюме-тройке и пальто из шерсти викуньи. Вокруг периметра незаметно, но плотно рассредоточились шестеро оперативников службы безопасности отеля с пистолетами-пулеметами под расстегнутыми полами пиджаков.
Самолет остановился. Турбины затихли, переходя на низкий, остывающий свист.
Дверь трапа мягко опустилась, коснувшись мокрого от утренней росы асфальта.
Первым на площадку вышел Гарри.
Он был в безупречно отглаженном черном костюме от лондонского мастера, без галстука, с расстегнутым воротником белоснежной сорочки. На его руке тускло блеснул перстень с Уроборосом. В его походке, уверенной, плавной и хищной, не было ни следа усталости от трансатлантического перелета. Это был хозяин, вернувшийся в свои владения после успешной охоты.
Следом за ним, положив ладонь на его предплечье, спустилась Ева.
Она надела свободный кремовый свитер из кашемира с высоким горлом, узкие темные брюки и короткую кожаную куртку. Ее волосы были собраны в небрежный пучок, на лице сиял свежий, здоровый румянец, а в походке сквозила та непередаваемая кошачья истома, которая бывает у женщины, познавшей абсолютную физическую гармонию.
Харон сделал три шага вперед, глубоко и искренне склонив голову:
– Добро пожаловать домой, мистер Скотт. Мисс Макарро.
– Здравствуй, Харон, – Гарри пожал протянутую руку консьержа с теплом старого друга. – Как город?
– Нью-Йорк спокоен, сэр, – с легким багамским акцентом ответил Харон, его темное лицо озарила сдержанная улыбка. – Биржи открылись без потрясений. Высокий Стол утвердил все закрытые контракты без единого замечания. Мистер Уинстон ожидает вас в зимнем саду на крыше отеля. Завтрак подан пятнадцать минут назад.
– А Лили? – тихо спросила Ева, подойдя ближе.
Взгляд Харона стал чуть мягче, он посмотрел на девушку с глубоким уважением:
– Миссис Эванс бодрствует, мисс Макарро. Она спустилась в сад полчаса назад. Мистер Уинстон показывает ей утренний город. Никакой магии, никаких репортеров. Только чашка хорошего чая и вид на Центральный парк.
Гарри на секунду задержал дыхание, глядя на далекие, залитые утренним солнцем шпили Манхэттена, вырастающие на горизонте из синей дымки залива.
Затем он повернулся к Еве.
Ее рука скользнула в его ладонь, пальцы крепко, уверенно переплелись. На ее лице играла спокойная, бесстрашная улыбка. Они прошли через огонь старого мира, они стерли в порошок древние легенды, они оставили позади чужие пророчества и чужие грехи. Впереди был их город, их отель, их законы и их жизнь, за право на которую они заплатили сотнями патронов и каплями собственной крови.
– Поехали, Скотт, – прошептала она, слегка сжав его ладонь. – Пора позавтракать. А потом... у меня репетиция у станка в одиннадцать.
– Ты неисправима, балерина, – Гарри открыл перед ней тяжелую дверь «Фантома», пропуская ее в салон.
– Я просто держу форму, милый. Вдруг завтра Высокий Стол снова решит устроить нам гастроли?
Гарри сел рядом с ней на широкое кожаное сиденье. Дверь захлопнулась с тяжелым, бронированным звуком абсолютной безопасности. Кортеж плавно тронулся с места, выезжая с территории аэропорта на скоростное шоссе Ван Вик, навстречу просыпающемуся великому городу, где смерть всегда шла рука об руку с роскошью, а любовь была единственным оружием, способным пробить любую баллистическую броню.