Гарем Вару
Струны на фоне звёзд
Дом клонов наконец погрузился в глубокий, целительный сон.
После утреннего потрясения и изнурительного очищения от чар Джокера жильцы квартиры валились с ног от накопившейся усталости. В тишине коридоров больше не висело тяжёлое, гнетущее напряжение. Никто не караулил у дверей, не сверлил стены звериным взглядом и не вычерчивал безумных графиков. Пик спал в своей комнате, раскинувшись поперек кровати и изредка хмуря брови во сне; Куромаку, отключив будильник на час позже обычного, тихо посапывал, уткнувшись лицом в подушку; а Зонтик, укутавшись в одеяло до самого носа, видел спокойные, безмятежные сны, в которых больше не было места слезам и страху.
В половине первого ночи дверь гостевой комнаты едва слышно вздрогнула от двух коротких, знакомых щелчков.
Элина, которая даже не ложилась в постель, а сидела на подоконнике в тёплом шерстяном свитере и удобных джинсах, мгновенно повернула голову. На её губах сама собой расцвела мягкая, предвкушающая улыбка. Она бесшумно соскользнула на пол, обула мягкие кроссовки и повернула задвижку замка.
На пороге стоял Вару.
В полумраке лестничной площадки его силуэт казался почти невесомым. Он был в тёмной свободной толстовке с капюшоном, а за спиной у него на широком ремне висел объёмный мягкий чехол с гитарой. На носу привычно поблёскивали изумрудные спирали очков, но стоило ему встретиться взглядом с Элиной, как он нервно поправил пластиковую оправу пальцем — верный знак того, что зелёный валет волновался куда сильнее, чем пытался показать.
– Ну что, соня, не передумала? – шепнул он, чуть склонив голову набок.
В его голосе прозвучала привычная насмешливая нотка, но в ней не было ни капли яда — только затаённый мальчишеский азарт и лёгкая, едва уловимая хрипота.
– Даже не думала, – так же тихо отозвалась Элина, прикрывая за собой дверь. – Веди, Сусанин. Только если мы разбудим Пика, я скажу, что ты тащил меня насильно.
– Пф, Рогатого сейчас даже артиллерийский залп не разбудит, он спит как сурок под наркозом, – фыркнул Вару.
Он аккуратно перехватил гриф гитары, чтобы случайно не задеть стену, и сделал знак рукой следовать за ним.
Они спустились по лестнице с грацией теней. На веранде Вару ловко отжал язычок старого шпингалета, придержал скрипучую деревянную дверь и пропустил девушку вперёд. Прохладный ночной воздух мгновенно ударил в лицо, смывая остатки домашней духоты и наполняя лёгкие запахом цветущей сирени, влажной речной травы и далёкой грозы, которая бродила где-то за горизонтом.
Они выскользнули через калитку на пустынную ночную улицу.
Город в этот час казался совершенно другим. Суетливый дневной гул стих, уступив место мягкому, бархатному стрекотанию сверчков в палисадниках и редкому шелесту шин одиноких машин по дальнему проспекту. Жёлтые фонари освещали кроны старых лип, отбрасывая на асфальт причудливые кружевные тени.
Вару шёл чуть впереди, засунув одну руку в карман толстовки и придерживая ремень гитарного чехла другой. Он то и дело бросал на Элину короткие, украдкой брошенные взгляды сквозь зелёные стёкла. Внутри него клокотал настоящий пожар. Сердце колотилось о рёбра с такой силой, будто он только что пробежал спринт, а в голове калейдоскопом крутились наставления Дениса: «Не тупи, будь собой, сыграй песню, скажи всё как есть…»
«Легко сказать этому идиоту, – нервно думал Вару, сжимая пальцы в кармане. – Сам бы попробовал подойти к девушке, которая выбивает у тебя почву из-под ног одной своей улыбкой, и выложить всё начистоту. Я же Вару. Я шут, я тролль, я язва… Если я сейчас всё испорчу, я себе этого до конца жизни не прощу».
Элина шла рядом, наслаждаясь тишиной. Она видела напряжённую спину парня, видела, как дёргаются его плечи при каждом неловком шаге, и это трогательное, скрытое за маской крутости волнение вызывало у неё щемящую, тёплую нежность. Она знала, кто он. Знала, сколько боли и одиночества он прятал за своими ядовитыми красками и цинизмом, и была бесконечно благодарна судьбе за то, что этот зелёный ёжик позволил ей подойти так близко к своим невидимым иглам.
Они миновали жилые кварталы и вышли к старой набережной, где асфальт сменился гравийной дорожкой. Впереди, на самом берегу затона, возвышалось приземистое двухэтажное кирпичное здание старой лодочной станции, построенное ещё в середине прошлого века. Сейчас оно использовалось как склад для байдарок и ремонтная мастерская, а по ночам стояло абсолютно тёмным и заброшенным.
Вару уверенно свернул к боковой стене, где к кирпичной кладке крепилась крепкая металлическая пожарная лестница с широкими ступенями.
– Нам туда, – кивнул он наверх, сбавив шаг. – Высоты не боишься?
– С тобой — нет, – просто и спокойно ответила Элина.
Вару на секунду замер от этих слов, сглотнул вставший в горле ком и торопливо отвернулся, пряча полыхнувшие жаром уши:
– Ну… тогда лезь первой. Я подстрахую, если вдруг решишь спикировать в кусты.
Подъём занял меньше минуты. Металлические перекладины приятно холодили ладони. Элина ловко перемахнула через невысокий парапет и ступила на плоскую, залитую рубероидом крышу.
И замерла, прижав ладонь к губам от изумления.
– Вау… – вырвалось у неё тихим, благоговейным шепотом. – Как же тут красиво…
Денис превзошёл самого себя.
Старая крыша лодочной станции превратилась в настоящий тайный остров уюта, парящий над ночным городом. По периметру невысоких кирпичных бортиков были развешаны длинные гирлянды из крошечных лампочек на батарейках. Они горели мягким, тёплым янтарным светом, отбрасывая вокруг золотистые блики и создавая ощущение маленькой сказки посреди темноты.
В самом центре, укрытом от прохладного ветра невысокой надстройкой вентиляционной шахты, был расстелен толстый шерстяной плед в тёмно-зелёную клетку. На нём лежала целая гора мягких диванных подушек, стоял большой металлический термос с двумя керамическими кружками, а рядом стояла плетёная корзинка, накрытая салфеткой.
Но главным было не это. Главным был вид.
С крыши открывалась потрясающая, захватывающая дух панорама на речной затон и спящий город. Тёмная, зеркальная гладь воды казалась бесконечной; в ней дрожали и переливались миллионы золотых и серебряных огней фонарей противоположного берега. Небо над головой было чистым, глубоким, иссиня-чёрным, усыпанным яркими, холодными звёздами, среди которых тонким серпом светилась молодая луна.
Вару поднялся следом за ней, снял с плеча гитару и встал рядом у парапета. Он посмотрел на раскинувшийся внизу город, затем скосил глаза на профиль девушки, озарённый мягким сиянием гирлянд, и его губы тронула искренняя, тихая улыбка.
– Согласен, – произнёс он, и в его голосе больше не было насмешки — только спокойная, глубокая уверенность.
Элина повернулась к нему, обхватив себя руками за плечи. В её карих глазах отражались огоньки гирлянд, делая их похожими на два драгоценных камня.
– Так… а зачем ты сюда меня привёл? – спросила она с лёгким, лукавым прищуром, хотя её сердце подсказывало ответ задолго до того, как прозвучал вопрос.
Вару шумно выдохнул, чувствуя, как отступают последние сомнения. Мосты были сожжены. Отступать было некуда, да и незачем. Он бережно опустил чехол на плед, расстегнул молнию и извлёк на свет свою чёрную акустическую гитару с потёртыми боками и яркими зелёными наклейками на деке.
– Я хотел тебе кое-что сыграть, – сказал он, не поднимая глаз от инструмента и слегка крутанув колок третьей струны.
– Что именно? – тихо спросила Элина, подходя ближе и опускаясь на мягкий плед среди подушек.
Вару не ответил сразу. Он сел рядом с ней, скрестив ноги по-турецки, положил тяжёлый деревянный корпус гитары на колено и провёл подушечками пальцев по натянутым металлическим струнам. Инструмент отозвался тихим, глубоким гулом, словно живое существо, проснувшееся от долгого сна.
Он помедлил секунду, а затем решительным жестом снял свои зелёные очки со спиралями и положил их на ткань пледа рядом с термосом.
Элина затаила дыхание.
Без очков Вару казался совершенно другим. Его лицо лишилось той маски наглого, непробиваемого шута, которую он носил как броню. Его изумрудные глаза — чистые, яркие, с длинными тёмными ресницами — смотрели на неё с такой неприкрытой, обезоруживающей нежностью и уязвимостью, что у девушки перехватило дыхание. В этом взгляде не было защиты. Он отдавал себя ей целиком.
– Просто послушай, – негромко произнёс он.
Вару опустил взгляд на гриф. Его левая рука мягко легла на лады, а пальцы правой тронули басовую струну.
Над крышей полилась музыка.
Это не было похоже на те резкие, рваные аккорды, которыми он дразнил Пика и остальных клонов за закрытыми дверями своей комнаты. Это была потрясающая, невероятно красивая и глубокая рок-баллада, сплетённая из меланхолии, бунта и затаённой нежности. Мелодия начиналась медленно, осторожно, словно первые капли дождя, падающие на пересохшую землю. Пальцы Вару двигались по ладам с филигранной, отточенной точностью истинного мастера: он сочетал сложный перебор с мягкими ударами по деке, создавая объёмный, живой ритм.
Звук гитары заполнял ночную тишину, плыл над тёмной гладью реки, отражался от кирпичных стен и растворялся в звёздном небе.
В этой мелодии было всё, что Вару никогда не умел выразить словами. В ней слышался шум ночных репетиций в душных гаражах, свист ветра в лицо, когда несёшься на скейте по пустынным улицам, ярость загнанного в угол одиночки, которого никто не хотел понимать… и внезапно распустившийся, хрупкий росток тепла, появившийся в тот самый миг, когда в его жизни возникла она.
Музыка нарастала. Аккорды становились мощнее, ярче, в них зазвучала отчаянная, звенящая страсть. Струны звенели под его пальцами, гитара вибрировала, прижатая к груди, и казалось, что эта вибрация передаётся прямо в воздух, заставляя дрожать маленькие лампочки гирлянд. Вару играл с закрытыми глазами, полностью растворившись в звуке, и на его бледном лице застыло выражение абсолютного, чистого вдохновения.
А затем мелодия плавно пошла на спад. Аккорды стали прозрачными, тихими, словно затихающий прибой. Последний, тягучий флажолет прозвенел в воздухе хрустальной нотой и медленно растаял в ночи.
На крыше воцарилась благоговейная, оглушительная тишина.
Вару медленно опустил руки, положив ладонь на струны, чтобы заглушить их остаточный гул, и шумно выдохнул, открывая глаза. Его пальцы слегка дрожали от напряжения. Он поднял взгляд на Элину, боясь увидеть в её лице разочарование или непонимание.
Девушка сидела неподвижно. На её щеках блестели две тонкие, серебристые дорожки от слёз — не от горя, а от того невероятного, щемящего чувства прекрасного, которое только что вывернуло её душу наизнанку.
– Вау… – выдохнула она, и её голос дрогнул от переполнявших эмоций. – Как круто ты играешь, Вару! Это… это было до мурашек. Боже, у меня дыхание перехватило…
Вару почувствовал, как к горлу подкатывает горячая волна смущения. Он торопливо опустил голову, нервно ковырнул медиатором порожек гитары и попытался привычно отмахнуться:
– Да так… пустяки. Просто баловался на досуге, пальцы разминал. Пара аккордов, ничего особенного.
– Нет, ты профессионал! – с горячей, искренней убеждённостью воскликнула Элина, подавшись вперёд. – Не смей прибедняться! Я слышала многих музыкантов, но в том, как играешь ты… в этом столько жизни, столько настоящей силы! Ты невероятно талантлив, слышишь? Невероятно!
Вару замер. Её слова падали в его сердце тёплыми искрами, сжигая дотла все остатки сомнений и страхов. Никто и никогда не говорил ему таких вещей. Его называли вредителем, клоуном, психом, проблемой… Но никто не видел его настоящего. Никто, кроме неё.
Он бережно отставил гитару в сторону, прислонив её к кирпичному бортику надстройки, повернулся к Элине всем корпусом и заглянул ей прямо в глаза.
Внутри него оборвалась последняя невидимая струна. Настал момент истины.
– Спасибо… – произнёс Вару тихо, но так отчётливо, что каждое слово врезалось в ночную тишину.
Он сжал кулаки, лежавшие на коленях, вдохнул поглубже прохладный речной воздух и заговорил — без ужимок, без язвительной ухмылки, открывая перед ней своё обнажённое, беззащитное сердце:
– И я не только по этому поводу тебя сюда привёл. Я… я давно хотел сказать… Чёрт, я всю эту неделю только об этом и думаю. Я тебя люблю.
Он замолчал на секунду, ловя ртом воздух, словно прыгнул с высокой скалы в ледяную воду, но тут же продолжил, боясь, что голос откажет:
– С самого начала твоего приезда в наш дом. Ты… ты не такая, как все эти правильные зануды. Ты классная, умная и красивая. Ты единственная, кто не пытался меня переделать, не орал на меня за каждую дурацкую выходку, а просто… была рядом. Ты смеялась моим шуткам. Ты смотрела на меня по-настоящему. И мне… мне очень жаль, что ты скоро уедешь. Я просто не знаю, как я вернусь в эту серую дыру, когда тебя там не будет.
Вару выдохнул всё, что копилось в нём эти дни, и опустил плечи, готовый к любому удару. Он сидел перед ней — взъерошенный парень с зелёными кудрями, без очков, без защиты, отдавший свою судьбу в её руки.
Элина смотрела на него, и её сердце заходилось в бешеном, радостном танце. Вся её прошлая неуверенность, все те горькие слёзы, выплаканные в гостевой комнате из-за карточного безумия, растворились без следа.
На её лице расцвела самая светлая, самая нежная улыбка, какую Вару только видел в своей жизни.
Она придвинулась ближе, мягко опустилась на колени перед ним и протянула руку. Её тёплая, тонкая ладонь бережно коснулась его щеки.
Вару вздрогнул от этого прикосновения, но не отстранился. Напротив — он почти неосознанно прижался к её пальцам, чувствуя, как по коже пробегает сладкая, покалывающая дрожь.
– Вару… глупый ты зелёный мальчишка, – прошептала она, глядя в его расширенные изумрудные зрачки с безграничной нежностью. – Я никуда не уеду.
Вару моргнул, ошеломлённо уставившись на неё:
– Что?..
– Я никуда не уеду, – повторила она с мягким смешком, погладив подушечкой большого пальца его скулу. – Я ведь приехала в этот город не просто погостить у Фёдора. Мне предложили здесь хорошую стажировку по учёбе. Я изначально планировала остаться. Я просто сниму квартиру в городе, но недалеко отсюда… буквально в паре остановок от вашего дома. Чтобы мы могли видеться каждый день.
Она сделала паузу, её дыхание стало чуть глубже, а щёки залил нежный, девичий румянец. Элина посмотрела ему прямо в душу и произнесла те самые слова, которые Вару даже в самых смелых мечтах боялся услышать:
– И… я тоже тебя очень люблю. Да, ты бываешь невыносимым. Ты язва, ты вредина, ты вечно придумываешь какие-то дурацкие пакости и строишь из себя циника… Но ты такой замечательный. Настоящий, искренний и самый лучший.
Вару сидел, боясь пошевелиться, словно хрупкий хрустальный замок вокруг них мог разбиться от малейшего неосторожного движения. В его изумрудных глазах блеснула неверящая, отчаянная надежда:
– Правда?..
Элина тепло и открыто рассмеялась — тем самым звонким, чистым смехом, который сводил его с ума с первой минуты их знакомства.
– Да, правда. Чистая правда, Вару.
Широкая, мальчишеская, абсолютно счастливая улыбка озарила лицо зелёного валета. Вся тяжесть мира, все карточные оковы и глупые предрассудки рухнули в небытие.
Он подался вперёд, его сильные руки уверенно и бережно легли на её талию, притягивая к себе, сокращая последние разделявшие их миллиметры. Элина подалась навстречу, её ладони скользнули на его плечи, пальцы запутались в мягких зелёных кудрях на затылке.
Вару на мгновение замер, глядя в её сияющие глаза, а затем накрыл её губы своими.
Поцелуй начался робко, осторожно, с неловкого соприкосновения тёплого дыхания, но уже через секунду перерос в глубокий, пьянящий вихрь чистейшей нежности и страсти. Элина поцеловала его в ответ — открыто, жарко, отдавая всю ту любовь, которую так долго прятала в себе.
Земля словно ушла из-под ног. Не было больше лодочной станции, не было спящего города, не было ночной прохлады. Были только тепло её губ, запах ванили и весеннего ветра от её волос, стук его собственного сердца, бившегося в унисон с её сердцем, и ладони, крепко сжимавшие её талию под свитером.
Вару целовал её так, словно нашёл свой единственный, долгожданный дом посреди бесконечной, холодной пустоты. Вся его ярость, вся колкость растаяли без следа, превратившись в безграничную, всепоглощающую нежность, о существовании которой внутри себя он даже не подозревал.
Когда они наконец неохотно оторвались друг от друга, чтобы перевести дыхание, их лбы соприкоснулись.
Они тяжело, прерывисто дышали, глядя друг другу в глаза и не в силах сдержать счастливых, глупых улыбок. Вару осторожно убрал выбившуюся тёмную прядь с её лица, бережно заправив её за ухо. Его пальцы всё ещё подрагивали, но теперь это была дрожь чистого, пьянящего восторга.
– Значит… никуда не уедешь? – тихо переспросил он, словно всё ещё нуждаясь в подтверждении чуда.
– Никуда, – прошептала Элина, уткнувшись носом в изгиб его шеи. От него пахло мятой, струнами и свежей весенней ночью. – Теперь ты от меня так просто не отделаешься, зелёный. Придётся тебе учить меня играть на гитаре. И таскать на свои турниры.
– С превеликим удовольствием, принцесса, – хмыкнул Вару, крепче прижимая её к себе и укутывая краем клетчатого пледа. – Только чур гитару не ломать, она мне дорога как память.
– Договорились, – тихо рассмеялась она.
Они устроились на пледе среди подушек, тесно прижавшись друг к другу спинами к теплой кирпичной кладке вентиляционной надстройки. Вару накинул на них обоих тёплое шерстяное одеяло, приобняв Элину за плечи одной рукой, а другой переплетя свои пальцы с её тонкими, согревшимися пальцами.
На краю пледа, наполовину спрятанный под подушкой, белел сложенный вчетверо тетрадный листок в клеточку. Вару заметил его краем глаза, потянулся и развернул.
На листке корявым, размашистым почерком Дениса и ядовито-красным маркером было нацарапано:
*«Зелёный, если ты до сих пор не поцеловал её — ты официально лишён звания главного снайпера команды и переведён в уборщики игрового зала! А если поцеловал — термос с горячим шоколадом в твоём распоряжении, я туда ещё корицы бахнул. Счастья вам, голубки! Ваш личный купидон Денис. P.S. Только попробуй забыть вернуть гирлянды, они моей сестры!»*
Элина заглянула в записку через его плечо и заливисто, искренне рассмеялась, пряча лицо в ткань его толстовки:
– Господи, Денис просто невозможен!
– Придурок, – с теплотой и беззлобной усмешкой покачал головой Вару, аккуратно складывая листок и пряча его в карман джинсов на память. – Но полезный придурок. Надо будет ему завтра двойную порцию чипсов купить.
Вару дотянулся до металлического термоса, открутил крышку-чашку и наполнил её густым, дымящимся горячим шоколадом. Сладкий аромат какао и корицы поплыл над крышей, смешиваясь с прохладой речного воздуха. Он протянул кружку Элине, и она сделала маленький, осторожный глоток, довольно зажмурившись:
– М-м-м… невероятно вкусно. Попробуй.
Она протянула кружку ему, и Вару отпил с того же края, чувствуя, как горячая сладость разливается внутри приятным теплом.
Они сидели в обнимку под звёздным небом, укутанные мягким светом маленьких лампочек. Внизу мерно плескалась вода о деревянные сваи причала, где-то вдалеке мягко гудел ночной город, а прямо перед ними лежала целая жизнь — свободная, яркая, полная музыки, турниров, смеха и любви, которую больше не могла разрушить ни одна карточная магия на свете.
Вару положил подбородок на макушку Элины, чувствуя, как она спокойно и размеренно дышит у него на груди. Впервые за все свои жизни, за все скитания между карточным миром и реальностью Создателя, зелёный валет чувствовал себя абсолютно, безгранично счастливым.
Его очки со спиралями так и остались лежать на краю пледа, отражая в своих зелёных стёклах холодный свет далёких звёзд.
Но они ему больше были не нужны.