...
Градус замерзания
В тот вечер, когда синее пламя Кубка Огня внезапно зашипело, наливаясь ядовитым карминным блеском, Эмилия Громова едва не заработала обширный инфаркт прямо на глазах у трех магических школ.
Сначала всё шло по протоколу. Гордый Виктор Крам сорвал шквал аплодисментов от Дурмстранга и Слизерина. От Колдотворца был избран Алексей Воронов – крепкий, хладнокровный парень с седьмого курса, способный голыми руками удержать разгневанного лешего. Седрик Диггори утонул в восторженном реве родного Хаффлпаффа.
А затем кубок плюнул четвертым пергаментом.
Когда Альбус Дамблдор, поймав кружащийся огрызок бумаги, глухо и растерянно выдохнул: «Гарри Поттер», – под пальцами Эмилии жалобно хрустнуло полированное дерево преподавательского стола. Чары, которые она рефлекторно выплеснула, проморозили скатерть и превратили тяжелый кубок с вином в кусок мутного льда.
– Спокойно, Эмилия Андреевна, – не шевеля губами, тихо проронил сидевший рядом Кощей. – Дерево испортишь – Дамблдор с меня неустойку стребует.
– Я этот кубок сейчас ему в глотку утрамбую, – процедила она сквозь зубы на чистейшем русском, впиваясь бешеным янтарным взглядом в напуганного четырнадцатилетнего мальчишку, который медленно поднимался со своего места под тысячей осуждающих взглядов. – Он ребенок, Кощей. Ему четырнадцать! Какой к лешему турнир смертников?!
– Магический контракт, – сухо напомнил директор. – Вытащишь силой – парень потеряет магию. Так что дыши глубже. И учи его выживать.
Ночь после оглашения чемпионов превратилась в нескончаемый балаган взаимных обвинений, криков Каркарова и дипломатических уверток. Однако правила были неумолимы: что написано на пергаменте, то высечено в граните судьбы. Гарри остался четвертым чемпионом.
Эмилии потребовалось три чашки успокоительного сбора и два часа яростного фехтования боевыми чарами в заброшенном классе на пятом этаже, чтобы не разнести шотландский замок по камешку.
Что же касается Северуса Снейпа… Минутная слабость, случившаяся с ним в подземельях тем ранним утром, исчезла бесследно, стоило начаться новой учебной неделе. Видимо, профессор зельеварения сам до смерти перепугался собственного внезапного порыва человечности и теперь наверстывал упущенное с удвоенным усердием.
Уже в понедельник он снял с Гриффиндора сорок очков за три минуты до начала урока за «излишне шумное дыхание в коридоре», заставил Невилла Лонгботтома рыдать над неправильно нарезанными сушеными пиявками, а на Гарри смотрел с таким неприкрытым презрением, будто мальчик лично подсыпал ему в чай стрихнин.
Эмилия, наблюдавшая за этим цирком в Большом зале, лишь саркастически кривила губы. К прежнему Снейпу – ядовитому, застегнутому на все пуговицы чудовищу подземелий – она привыкла куда больше, чем к тому мужчине с дрожащими руками, который прижимал ее к себе в лазарете. Того, сломанного и виноватого, ей было мучительно, до зубовного скрежета жаль. А этого, шипящего черного нетопыря, можно было с чистой совестью презирать. Или хотя бы поддразнивать.
Но настоящее испытание преподавательской нервной системы началось в декабре, когда МакГонагалл объявила о проведении Святочного бала.
***
– Я убью их, – простонал Кощей, появляясь в учительской накануне двадцать пятого декабря. Бессмертный маг выглядел так, словно только что в одиночку сдерживал нашествие упырей. – Клянусь Навью, я превращу весь старший курс в соляные столбы и расставлю вдоль забора.
Эмилия сочувственно придвинула к нему чашку с крепким кофе.
Хогвартс сошел с ума. Воздух в замке буквально искрил от зашкаливающего уровня подростковых гормонов. По углам шушукались, в туалетах рыдали отвергнутые барышни, а коридоры пропахли таким количеством дешевых духов и приворотных зелий, что у завхоза Филча начался нервный тик.
Старшеклассникам нельзя было давать спуску ни на секунду.
За последние три дня Эмилия лично выловила из пустых рыцарских доспехов целующуюся парочку из Когтеврана, раздала четыре увесистых подзатыльника собственным студентам-колдотворцам, пытавшимся провести в спальни местных пятикурсниц, и отобрала у близнецов Уизли ящик с канареечными помадками, которыми те собирались угостить судейскую коллегию.
Святочный бал начался с помпезного вальса чемпионов, во время которого Гарри выглядел так, будто его вели на эшафот, а закончился оглушительным грохотом зачарованных барабанов группы «Ведуньи».
К полуночи преподавательский состав Хогвартса и школ-гостей больше напоминал карательный отряд на линии фронта.
Профессор МакГонагалл, сжав губы в тонкую нить, лично патрулировала внутренний двор, безжалостно снимая баллы с каждого, кто отходил от освещенных факелами дорожек дальше, чем на два шага. Снейп бесшумной черной молнией метался между кустами роз, с садистским наслаждением взрывая иллюминацию над головами уединившихся в темноте парочек.
Эмилия, надевшая по случаю торжества строгое, но великолепное платье из темно-изумрудного бархата с глухим воротом и открытыми плечами, за вечер раздала рекордное количество магических затрещин.
– Позорище, – бормотала она, в очередной раз выдергивая за шкирку второкурсника Пуффендуя из-под лестницы, где тот пытался неловко обслюнявить щеку семикурсницы из Колдотворца. – Марш в гостиную, Казанова недоделанный! А ты, Васильева, завтра в шесть утра чистишь полозья у саней. Без магии. Лично проверю!
К двум часам ночи Большой зал наконец опустел. Уставших, сытых и взвинченных студентов буквально силком загнали по спальням и запечатали двери запирающими чарами.
Тишина, опустившаяся на замок, звенела в ушах.
Эмилия медленно спустилась по каменной лестнице, ведущей в холодную глубину подземелий. Туфли на высоком каблуке она безжалостно сняла еще на третьем этаже и теперь шла босиком по зачарованному, теплому ворсу дорожек, держа обувь за тонкие ремешки в одной руке. В другой руке она бережно несла пузатую бутыль из темного стекла, оплетенную берестой.
Она знала, куда идет. И знала, что он не спит.
Остановившись перед дверью личных покоев зельевара, Эмилия не стала стучать палочкой – просто пнула дубовую створку пяткой.
Дверь распахнулась почти мгновенно.
Северус стоял на пороге, мрачный, как похмельный дементор. Он уже успел избавиться от парадного глухого сюртука и остался в одной белоснежной рубашке с расстегнутым воротом и закатанными по локоть рукавами. Волосы, обычно свисавшие унылыми прядями, были взлохмачены. В руке он сжимал тяжелый хрустальный стакан, на дне которого плескалось немного огневиски.
– Если ты пришла сказать, что кто-то из твоих сибирских медведей опять застрял в женском туалете, Поттер, я лично скормлю его флоббер-червям, – сипло и без особого энтузиазма проскрипел он.
– Громова, Снейп. Для тебя – мадам Громова, – Эмилия бесцеремонно протиснулась мимо него в комнату, пахнущую полынью, старыми книгами и дорогим табаком. – И они не застряли, они спят. Как и все остальные ходячие катастрофы этого замка. Пусти погреться, Северус. У меня ноги отваливаются, а от твоих шотландских сквозняков зубы сводит.
Снейп тяжело вздохнул, закрыл дверь и повернул защелку.
– Ты невыносима. Была невыносима в шестнадцать, а за семнадцать лет в тайге стала только хуже.
– Зато ты стал само очарование, – фыркнула она, плюхаясь в глубокое кожаное кресло у ярко пылающего камина и с блаженством вытягивая гудящие ноги к огню. – На, держи. Это не твой местный клопомор. Настойка на таежной морошке и кедровых почках. Кощей лично гнал. Градусов семьдесят, не меньше.
Северус скептически приподнял бровь, но подошел к низкому столику. Он взмахнул палочкой, сотворив второй стакан, и опустился во второе кресло напротив.
Пробка вылетела с глухим хлопком, и по комнате мгновенно поплыл густой, пряный аромат смолы, морозных ягод и дикого меда. Зельевар плеснул темную янтарную жидкость в оба стакана.
– За педагогический провал года, – негромко произнесла Эмилия, поднимая стакан. – За то, что мы выжили в этот вечер и никого не придушили.
– За то, что завтра половина школы проснется с головной болью, а я с чистой совестью заставлю их варить зелье от похмелья на оценку, – с мрачным удовлетворением добавил Снейп.
Они чокнулись. Звон хрусталя утонул в треске поленьев.
Настойка обожгла горло чистым, яростным жаром, а затем разлилась по телу спасительной, расслабляющей истомой. Эмилия прикрыла глаза, откинув голову на мягкую спинку кресла. Золотистые волосы, выбившиеся из сложной праздничной прически, рассыпались по ее оголенным плечам.
– Он так похож на него, Северус, – тихо сказала она спустя долгую паузу. В ее голосе больше не было язвительности, только застарелая, глухая тоска. – Гарри. На балу… когда он стоял там, в этой нелепой мантии, с растерянным видом и съехавшими очками… Я на секунду подумала, что время повернуло вспять. Что сейчас выскочит Сириус и начнет свистеть.
Снейп медленно покатал стакан в ладонях. Тени от каминного пламени плясали на его резких, хищных скулах.
– Он высокомерен, как его отец, – с привычной горечью выдавил зельевар, но на этот раз в его тоне не было яда, лишь глухая усталость. – И так же безрассуден. Лезет во все щели.
– Он не высокомерен, – мягко возразила Эмилия, поворачивая к нему голову. – Он одинок. До смерти одинок, Северус. Ты ведь знаешь, каково это – расти там, где тебя ненавидят просто за то, что ты дышишь.
Северус ничего не ответил. Он залпом допил остатки настойки. Терпкий спирт оставил на его тонких губах влажный след.
– Зачем ты пришла, Эмили? – спросил он, глядя прямо на нее. Его черные глаза в полумраке казались бездонными колодцами. – Позлурадствовать? Напомнить мне, кем я был? Кем я стал?
– Мерлин, Снейп, какая же ты заноза в заднице, – Эмилия усмехнулась, но в ее янтарных глазах плескалась странная, щемящая нежность. – Я пришла, потому что ты единственный человек в этой проклятой стране, перед которым мне не нужно притворяться несокрушимой железной леди с Севера. Ты знаешь, какая я дура на самом деле.
Она поднялась с кресла, неслышно ступая босыми ногами по ковру, подошла к нему и присела на деревянный подлокотник его кресла. Слишком близко. Так близко, что он почувствовал запах ее кожи – морозный воздух, сладковатый вереск и капля дорогого жасмина.
– Эмили, не надо, – глухо предупредил он, напрягаясь всем телом. Рука, державшая пустой стакан, побелела в костяшках. – Я не тот мальчик из подземелий, которого ты пыталась защитить. На моих руках кровь. Я чудовище, застрявшее между двумя хозяевами.
– Замолчи, – тихо оборвала она его.
Ее пальцы – прохладные, с аккуратными короткими ногтями – коснулись его щеки. Северус вздрогнул, словно от удара током, но не отстранился.
– Ты идиот, Северус, – прошептала она, глядя в его темные, загнанные глаза. – И я идиотка. Мы потеряли семнадцать лет. Семнадцать проклятых лет боли, пепла и чужих смертей. Не смей сейчас выстраивать между нами свои зельеварские щиты.
Он смотрел на нее снизу вверх, и в глубине его взгляда рушились последние барьеры окклюменции. Там была Лили – вечная, недосягаемая святая, превратившаяся в памятник. И была Эмили – живая, теплая, с веснушками на носу, пропахшая таежным снегом и настойкой, женщина, которая когда-то кричала на весь коридор, что готова взять его проклятую фамилию.
– Ты пожалеешь, – выдохнул он, и голос его сорвался.
– Возможно, – согласилась она.
И поцеловала его.
Это не было похоже на сказку. Поцелуй вышел горьким от травяного спирта, жадным и слегка неуклюжим, словно они оба забыли, как это делается. Ее губы были мягкими и требовательными, его – сухими, обожженными холодом и невысказанными словами. Северус замер на секунду, ошеломленный собственной слабостью, а затем сдавленно застонал, выронил стакан на ковер и вцепился пальцами в ее бархатный лиф, притягивая к себе с неистовой, голодной силой.
Он целовал ее так, словно тонул. Словно пытался выпить из нее всё тепло сибирского солнца, стереть из памяти четырнадцать лет одиночества в сырых подземельях, заглушить ноющие шрамы на предплечье и в душе.
Эмилия подалась вперед, соскальзывая с подлокотника прямо к нему на колени, обнимая его за шею, зарываясь пальцами в темные, жесткие пряди волос. Шелк его рубашки сминался под ее ладонями.
Когда дыхание перехватило, они неохотно оторвались друг от друга.
Эмилия тяжело дышала, ее губы горели и припухли, а в золотистых глазах плясали дерзкие, пьяные огоньки. Она слегка отстранилась, глядя на его ошарашенное, тяжело вздымающееся лицо, на котором проступил непривычный, темный румянец.
– Ну вот, – хрипло усмехнулась она, смахивая прядь с его лба. – А ты боялся. Никакой яд из тебя не брызнул.
Северус нахмурился, пытаясь вернуть себе привычную маску строгости, но его пальцы на ее талии сжались лишь крепче, не позволяя встать.
– Ты пьяна, Громова.
– Абсолютно, Снейп. С одного стакана развезло, ты представляешь?
Она насмешливо приподняла бровь, ожидая его колкости.
Но Северус не стал язвить. Вместо этого его рука медленно скользнула вверх по ее обнаженной спине, заставляя мелкие мурашки рассыпаться по ее коже. Черные глаза потемнели до абсолютной, зрачковой черноты.
– Идиоты, – констатировал он шепотом. – Мы оба непроходимые, безнадежные идиоты.
– Чистая правда, – легко согласилась она, чуть наклоняясь вперед. – И что ты собираешься с этим делать, профессор?
Северус не ответил словами.
Он резко подался навстречу и поцеловал ее во второй раз – глубже, яростнее, не оставляя сомнений в том, что этой ночью ни один шотландский сквозняк не посмеет коснуться этих подземелий.
А до рассвета и первого урока зельеварения оставалось еще целых четыре часа.