Дьявол что был человеком
Бремя Возвращения
Тишина была оглушительной. Она вливалась в уши, вытесняя привычный шум моря, скрип дерева, свист ветра. Здесь, в сердце Кладбища Шепотов, даже эхо боялось издать звук. Черные, словно обугленные, скалы вздымались из неподвижной, как ртуть, воды, создавая пейзаж, достойный самого ада. Воздух, лишенный соли и жизни, пах серой и остывшим камнем.
На палубе «Мести королевы Анны» воцарилось оцепенение. Матросы, закаленные в сотнях боев, застыли, как соляные столпы, их лица выражали смесь суеверного ужаса и полного недоумения. Эдвард Тэтч, великий и ужасный Черная Борода, непроизвольно сделал шаг назад, его рука мертвой хваткой вцепилась в рукоять пистолета, но он не решался его вынуть.
А Джеймс Кидд просто стоял и смотрел. Дыхание замерло в груди. Сердце, пропустив удар, теперь колотилось с такой силой, что, казалось, готово было проломить ребра. Перед ним, на палубе безымянного брига, стоял не монстр из морских глубин, не проклятый капитан «Летучего Голландца». Перед ним стоял человек.
Человек из его снов. Человек со страниц старого дневника.
Высокий, широкоплечий, в простом, но добротном капитанском камзоле темной ткани. Светлые волосы, тронутые сединой у висков, были стянуты в небрежный хвост. Загорелое, обветренное лицо пересекали несколько старых шрамов – свидетелей былой, человеческой жизни. Он опирался на простую абордажную саблю, и вся его поза выражала безмерную, вселенскую усталость. Но именно глаза приковывали взгляд. Голубые, как небо после шторма, они были пусты. В них не было ни ярости, ни холода бездны, только выжженная дотла пустыня столетнего одиночества.
Это был Эдвард Кэнуэй.
Он сделал едва заметное движение, жест рукой, отсылая прочь двух моряков, что стояли за его спиной на бриге. Они безмолвно подчинились, скользнув в трюм, словно тени. Теперь он был один.
– Ты доволен? – голос был хриплым, надтреснутым, словно им не пользовались целую вечность для обычной речи. Он не кричал, не угрожал. Он просто спрашивал, и в этом простом вопросе было больше яда, чем в укусе морской змеи. – Ты этого хотел, ассасин? Полюбоваться на свою работу?
Он медленно выпрямился, отпуская саблю. Его взгляд, тяжелый, как якорная цепь, был прикован к Джеймсу.
– Ты думаешь, ты меня спас? – на его губах появилась кривая, лишенная всякого веселья усмешка. – Ты думаешь, это… – он обвел рукой свою человеческую фигуру, – благословение?
Кидд не мог вымолвить ни слова. Он просто смотрел, пытаясь совместить этот образ с тем чудовищем, что он видел на «Голландце». Это было невозможно. Монстр был цельным в своей ярости. Человек же был разбит на тысячи осколков.
– Сто лет, – продолжил Кэнуэй, его голос становился ровнее, но не теплее. – Сто лет благословенной тишины. Сто лет без этого. – Он прижал руку к груди, туда, где под камзолом билось сердце. – Без этой непрекращающейся боли. Я был силой. Я был стихией. Я был приговором. Я не чувствовал ничего, кроме холода и долга. А ты… ты пришел и разбередил рану, которую я похоронил на дне океана. Ты вернул мне не человечность. Ты вернул мне агонию.
Он сделал шаг к борту своего брига, и Тэтч напрягся, его рука легла на второй пистолет.
– Зачем, Кидд? Ради чего? Ради своего смехотворного Кредо? Ради Братства, которое бросило меня, списав со счетов, как неудачный эксперимент?
– Братство не бросало тебя, – наконец обрел голос Джеймс. Его собственный голос показался ему чужим, слабым. – Оно потеряло тебя. Мы думали, ты погиб.
– Я и погиб! – рявкнул Кэнуэй, и в его голосе впервые прорезалась ярость. Настоящая, человеческая ярость, а не холодная мощь Джонса. – Тот Эдвард Кэнуэй, о котором тебе наплел старый Аттабай, умер в том затопленном храме! Ты говоришь со скорлупой! С призраком, которого ты зачем-то вытащил на свет!
– Я говорил не с призраком, – тверже сказал Кидд, делая шаг вперед, наперекор предупреждающему взгляду Тэтча. – Я говорил с Мастером-ассасином. С человеком, который писал в своем дневнике о свободе. С отцом, который тосковал по своей дочери. Дженнифер. Ты ведь не забыл ее имя?
Удар пришелся точно в цель. Лицо Кэнуэя исказилось, словно от физической боли. Он пошатнулся, схватившись за борт. Его голубые глаза на миг потемнели, заполнившись такой мукой, что у Джеймса перехватило дыхание.
– Не смей… – прошипел он, каждое слово давалось ему с видимым трудом. – Не смей произносить ее имя. Ты не имеешь права.
Он перекинулся через борт своего брига на палубу «Мести» одним плавным, хищным движением, которое выдавало в нем прежнего, смертельно опасного воина. Расстояние между ним и Киддом сократилось до нескольких шагов.
– Еще шаг, Эдвард, и клянусь, я проверю, течет ли в тебе еще красная кровь, – ледяным тоном произнес Тэтч, вскидывая пистолет. Ствол, заряженный серебряной пулей, смотрел прямо в грудь Кэнуэю.
Кэнуэй остановился. Он даже не посмотрел на Тэтча. Весь его мир сузился до фигуры молодого ассасина, стоявшего перед ним.
– Ты думаешь, это меня напугает? Смерть? – он горько усмехнулся. – Смерть была бы избавлением. Но я проклят, Тэтч. Я не могу умереть. Даже здесь, в этом безблагодатном месте, я просто… существую. И чувствую. О, как я теперь все чувствую…
Он снова посмотрел на Кидда, и в его взгляде была смесь ненависти и… чего-то еще. Чего-то похожего на отчаянное любопытство.
– Как ты это сделал? Эта сфера… она лишь инструмент. Но что ты вложил в удар? Какую силу?
– Не силу, – покачал головой Кидд. – Память. Твою собственную память. Я просто напомнил тебе, кем ты был. Тем, кто верил, что «Ничто не истинно, и все дозволено».
– «Ничто не истинно»! – Кэнуэй рассмеялся, но смех этот был полон горечи. – О, я познал эту истину лучше вас всех, юнец! Любовь – не истинна. Верность – не истинна. Честь, долг, Братство – все это ложь! Песок, который утекает сквозь пальцы! Единственная истина – это боль. И океан. Он не лжет. Он просто забирает. Все и всех.
Он говорил, и с каждым словом его фигура, казалось, становилась более согбенной, словно груз ста лет снова наваливался на его плечи.
– Ты не понимаешь, чего я лишился, – продолжал он тише, почти шепотом. – Я был идеальным. Бесстрастным. Неуязвимым. Мое сердце лежало в сундуке, и ничто не могло до него дотянуться. Я был совершенным орудием. Совершенным ассасином, если уж на то пошло. Без эмоций. Без сомнений. Только цель. Переправлять души. Собирать долги. Я был законом. А ты… ты вернул мне хаос. Ты снова сделал меня слабым. Уязвимым.
Джеймс смотрел на него, и в его груди боролись два чувства: сострадание, такое глубокое, что хотелось подойти и просто обнять этого сломленного титана, и холодная решимость ассасина, который видел перед собой не только жертву, но и опаснейшего противника.
– Ты не был слабым, Эдвард, – сказал он, и его голос звучал неожиданно уверенно. – Ты был великим. Величайшим. Твоя сила была не в отсутствии чувств, а в том, что ты, чувствуя все – и боль, и любовь, и ярость, – все равно шел вперед. Ты не прятался от жизни за коралловым панцирем. Ты жил ею.
– И к чему это меня привело?! – взорвался Кэнуэй. – К предательству! К смерти! К проклятию! Я был глупцом, который думал, что может иметь все – свободу пирата, долг ассасина и тепло домашнего очага. Но мир не так устроен. Приходится выбирать. И любой выбор – это потеря.
– Ты думаешь, ты один делал выбор? – внезапно спросил Кидд. Голос его прозвучал иначе – ниже, с едва уловимой женской ноткой горечи, которую он тут же подавил. – Думаешь, ты один носил маску, чтобы выжить?
Кэнуэй замер. Вопрос застал его врасплох. Он ожидал споров о Кредо, обвинений, нравоучений. Но не этого.
– Я всю жизнь прячусь, Эдвард, – продолжал Джеймс, глядя ему прямо в глаза, вкладывая в слова всю боль и одиночество Мэри Рид. – За чужим именем. За чужой одеждой. За чужой судьбой. Каждый день я делаю выбор – быть тем, кем меня видят, или умереть. Я знаю, что такое терять себя, чтобы выжить. Но я, в отличие от тебя, не бегу от своей боли. Я не прошу океан забрать мое сердце. Я ношу его в себе. И оно болит. Каждый проклятый день. Но оно же и делает меня живой.
На палубе повисла звенящая тишина. Даже Тэтч опустил пистолет, пораженный этим внезапным, яростным откровением. Он смотрел на своего квартирмейстера так, словно видел его впервые.
А Кэнуэй… Кэнуэй смотрел на Джеймса Кидда, и его взгляд менялся. Ярость уступала место изумлению. Он впервые по-настоящему *увидел* его. Не просто дерзкого юнца, играющего в ассасина. Он увидел в его глазах ту же застарелую боль, то же всепоглощающее одиночество, что жили в нем самом. Он увидел родственную душу.
– Кто ты? – прошептал он, и в этом вопросе уже не было угрозы. Только растерянность.
Кидд не ответил. Он просто стоял, тяжело дыша, чувствуя, как дрожат колени после этого отчаянного выпада. Он поставил на кон все – свою тайну, свою уязвимость.
Кэнуэй медленно покачал головой, словно пытаясь прогнать наваждение. Он отвел взгляд, посмотрел на свои руки. Человеческие руки. Правая – без указательного пальца, левая – со шрамом, но обе – из плоти и крови.
– Это не имеет значения, – сказал он глухо, словно самому себе. – Даже если ты прав. Даже если… мы похожи. Что это меняет?
Он снова поднял на Джеймса свои измученные глаза.
– Ты не понимаешь физической стороны этого… возвращения. Каждый вдох обжигает легкие. Каждый удар сердца отдает болью по всему телу. Мои кости ноют, словно их ломали и сращивали сотню раз. Моя кожа горит. Я отвык от этого. Мое тело… оно было частью корабля, частью океана. Оно было из коралла, водорослей и морской соли. А теперь это снова просто мясо. Слабое, смертное, болящее мясо. Я хочу обратно.
От этих слов у Кидда похолодело внутри. Он ждал чего угодно – ярости, мольбы о спасении, сделки. Но не этого. Не желания вернуться в кошмар.
– Ты хочешь снова стать монстром? – недоверчиво спросил он.
– Монстр не чувствовал боли! – отрезал Кэнуэй. – Монстр был свободен! Свободен от воспоминаний, от сожалений, от этого… – он снова ткнул пальцем себе в грудь, – проклятого куска плоти, что заставляет меня страдать. Я пришел сюда не для того, чтобы ты меня спас, ассасин. Я пришел, чтобы ты все исправил.
Он шагнул еще ближе, и на этот раз Тэтч не поднял оружие. В фигуре Кэнуэя не было угрозы. Только отчаяние.
– Ты открыл дверь. Ты вытащил меня. Теперь засунь обратно, – его голос сорвался, в нем зазвучали почти истерические нотки. – Используй свою сферу. Призови море. Заставь его забрать меня! Отдай меня ему! Я не могу так больше! Я не вынесу этого снова!
Он стоял перед Джеймсом – великий Эдвард Кэнуэй, Мастер-ассасин, гроза морей, морской дьявол – и умолял. Умолял о возвращении в ад, потому что реальность оказалась еще страшнее.
И в этот момент сердце Мэри Рид окончательно разбилось. Она хотела спасти героя, а нашла человека, который мечтал остаться чудовищем. Вся ее миссия, весь ее путь, все ее тайные надежды – все рухнуло в эту бездну его отчаяния.
– Я… я не могу, – прошептала она.
– Можешь! – Кэнуэй схватил ее за плечи. Его хватка была железной, но в ней не было злобы. Только мольба. – Ты смог меня вытащить, значит, сможешь и вернуть! Ты должен! Иначе…
Он не договорил. Его тело внезапно выгнулось дугой. Он захрипел, его лицо исказила гримаса невыносимой боли. Он отпустил Кидда и рухнул на колени, хватаясь за грудь. Его кожа на глазах начала бледнеть, приобретая сероватый, неживой оттенок. На скулах, на шее, на руках стали проступать темные, похожие на трещины узоры, словно кораллы пытались прорасти сквозь его плоть.
– Оно… зовет, – выдавил он сквозь стиснутые зубы. – Оно не отпустит меня надолго. Эта земля… она лишь отсрочка.
Тэтч бросился к нему, но замер в нерешительности, не зная, что делать.
– Что с ним происходит? – крикнул он Кидду.
– Проклятие борется, – ответил Джеймс, глядя на корчащегося на палубе Кэнуэя с ужасом и состраданием. – Это место ослабляет его, но не отменяет. Море требует свое обратно.
Кэнуэй с рыком поднялся на ноги. Узоры на его коже стали темнее, заметнее. Глаза горели лихорадочным, безумным огнем. Человечность утекала из него, как песок сквозь пальцы, уступая место холодной ярости Дейви Джонса.
– Ты не оставил мне выбора, ассасин, – прорычал он, и голос его снова начал меняться, приобретая тот самый скрежещущий, нечеловеческий тембр. – Если ты не вернешь меня по-хорошему… я заберу тебя с собой.
Он посмотрел на свои руки. На левой руке пальцы начали костенеть, срастаясь, превращаясь в знакомую, ужасающую клешню.
– Мое сердце… оно все еще там, в сундуке, – прохрипел он, глядя на Кидда взглядом, в котором боролись человек и монстр. – Пока оно цело, я принадлежу морю. Но если его уничтожить… Проклятие падет. И я… я умру. Окончательно. Свободным.
Он сделал шаг назад, к борту.
– Сундук на моем корабле. На «Голландце». Ключ… ключ у меня. Но открыть его можешь только ты. Тот, кто разбудил меня.
Он вытащил из-за пазухи массивный, покрытый ржавчиной и ракушками ключ.
– Я даю тебе последний выбор, Джеймс Кидд, – его лицо уже наполовину скрылось под проступающими коралловыми наростами, превращаясь в знакомую маску чудовища. – Либо ты идешь со мной на «Голландец» и помогаешь мне умереть, уничтожив мое сердце. Либо я возвращаюсь, призываю Кракена и стираю этот проклятый остров с лица земли вместе с тобой и твоей командой. У тебя времени до рассвета.
Он не стал дожидаться ответа. Одним движением он перемахнул через борт и спрыгнул на палубу своего брига. Корабль, словно живой, тут же пришел в движение. Гребцы-тени налегли на весла, и бриг бесшумно выскользнул из бухты, растворяясь в серой дымке.
На палубе «Мести» осталась тишина. И Джеймс Кидд, стоящий с бледным, как полотно, лицом.
Он хотел спасти героя. А теперь ему предлагали стать его палачом.
Тэтч подошел к нему, положил тяжелую руку на плечо.
– Это ловушка, Джеймс. Он заманит тебя на свой корабль и не отпустит.
– Я знаю, – прошептал Кидд, не отрывая взгляда от того места, где исчез бриг.
Он поднял руку и коснулся своих губ. Он все еще чувствовал фантомное прикосновение пальцев Кэнуэя на своих плечах. Прикосновение отчаявшегося человека.
– Но у меня нет выбора, Эдвард, – он посмотрел на своего друга, и в его глазах больше не было ни страха, ни сомнений. Только холодная, как сталь скрытого клинка, решимость. – Я должен идти.
Он не мог позволить ему снова стать монстром. Но и убить его… Убить человека, которого она полюбила…
Это был не выбор между жизнью и смертью. Это был выбор между двумя вариантами ада. И она должна была выбрать тот, в котором у Эдварда Кэнуэя был шанс обрести покой. Даже если ценой этого покоя будет ее собственная душа.
Рассвет был близко.