Дьявол что был человеком
Сердце в Осколках Бездны
Гонка началась.
Это слово звенело в голове Джеймса Кидда, заглушая свист ветра в снастях и скрип палубы. «Месть королевы Анны», подгоняемая неестественной силой, оставленной в наследство Кракеном, неслась по волнам, оставляя за кормой мили спокойной, обманчивой воды. Но Кидд знал – это не побег. Это был лишь забег на заранее отмеренную дистанцию, финиш которой находился в самом сердце ада на земле.
Тэтч стоял у штурвала, его костяшки побелели от напряжения. Он не произносил ни слова, лишь изредка бросал на своего квартирмейстера тяжелые, полные тревоги взгляды. Команда, пережившая шок от встречи с морским дьяволом и его чудовищем, работала молча и слаженно, движимая не столько приказами, сколько первобытным страхом. Все они чувствовали себя дичью, которой охотник милостиво позволил немного побегать перед смертельным прыжком.
А Джеймс… Джеймс не чувствовал страха. Не сейчас. Все его существо было наполнено странной, гудящей пустотой, в центре которой, словно раскаленный уголь, тлело воспоминание. Воспоминание о глазах Дейви Джонса в тот последний миг, прежде чем мир «Голландца» рассыпался в прах. В них не было ярости или холода. Только узнавание. И безмерный, всепоглощающий ужас от этого узнавания.
Он пробился. Он дотронулся до человека, погребенного под слоем кораллов, отчаяния и вековой боли. И теперь этот человек, разбуженный от своего кошмарного сна, кричал внутри монстра. Предложение Джонса – вечная власть, совместное правление океаном – было не соблазном. Это был крик о помощи. Отчаянная попытка уцепиться за единственного, кто увидел в нем не чудовище, а равного.
«Стань моим квартирмейстером… Навечно».
Эти слова эхом отдавались в сознании Кидда. В них было больше отчаяния, чем в самой скорбной музыке его органа. Это была мольба одинокого бога, нашедшего другого бога и предлагающего ему разделить свою пустую вечность.
– Ты думаешь об этом, парень? – голос Тэтча был хриплым. – О его предложении?
Кидд медленно повернул голову.
– А ты бы согласился, Эдвард? Власть над самой смертью. Конец всем королям и губернаторам. Свобода, о которой мы только мечтаем.
Тэтч сплюнул за борт.
– Свобода в клетке, пусть и позолоченной, все равно остается неволей. Я лучше сгину в бою под своим флагом, чем буду вечно скрести палубу его проклятой посудины, даже если он назовет меня адмиралом. Но в твоих глазах я вижу нечто иное. Ты не просто отверг его. Ты… ты его пожалел.
Джеймс отвернулся, глядя на пенный след за кормой. Пожалел? Нет, это было не то слово. Жалость – чувство сильного к слабому. А то, что он испытывал к Дейви Джонсу, было чем-то иным. Более сложным. Более… личным.
Он снова и снова прокручивал в голове рассказ Аттабая. Образ Мастера-ассасина Эдварда Кэнуэя, титана в кроваво-красном капюшоне, сливался с образом изуродованного чудовища с бездной в глазах. И эта трагедия, этот чудовищный слом великой души завораживал его. Он был одержим. Одержим не загадкой, не долгом Братства, а самим этим павшим героем. Он хотел не просто спасти его или победить. Он хотел его понять. Понять так, как не понимал никто.
Ночи стали для Джеймса временем пытки и откровения. Сон не приносил отдыха. Он видел его. Не монстра с щупальцами, а человека. Он видел Эдварда Кэнуэя, смеющегося в таверне Нассау, с кружкой эля в руке и дерзкой искрой в глазах. Видел его на палубе «Галки», командующего в бою с яростью берсерка. Видел его в Тулуме, серьезного и мудрого, склонившегося над древними текстами.
Эти сны были настолько яркими, что, просыпаясь в холодной темноте своей каюты, Джеймс чувствовал фантомный запах его табака и рома. Он начал перечитывать дневник не как исторический документ, а как личное письмо. Он вглядывался в размашистый почерк, пытаясь угадать настроение, с которым Эдвард выводил эти строки. Вот здесь – усталость после долгого плавания. Здесь – пьяная горечь после потери друга. А здесь… здесь – едва сдерживаемая нежность, когда он писал о своей дочери.
Кидд ловил себя на том, что его пальцы сами собой обводят имя «Эдвард» на пожелтевшей странице. Он начал говорить с ним. Не вслух, нет. Мысленно. Он спорил с его решениями, восхищался его храбростью, сопереживал его боли. Погибший ассасин становился для него реальнее, чем живые люди на палубе.
Однажды ночью, когда луна заливала каюту призрачным серебром, он сидел, обхватив колени, и смотрел на лежащий на столе дневник. И внезапно его пронзила мысль, простая и ужасающая в своей очевидности. Он не просто сочувствовал. Он не просто был одержим.
Его тянуло к этому человеку. К его силе, к его слабости, к его трагедии. Его женское сердце, так долго и тщательно скрываемое под мужским платьем и грубыми манерами, откликнулось на эту грандиозную, эпическую боль. Оно узнало в этом павшем герое родственную душу – такую же одинокую, вынужденную носить маску.
Мэри Рид, живущая как Джеймс Кидд, влюблялась в Эдварда Кэнуэя, живущего как Дейви Джонс.
Эта мысль обожгла его, заставив вскочить на ноги. Он подошел к маленькому зеркалу, мутному от соленого воздуха, и вгляделся в свое отражение. Он видел лицо молодого парня с острыми скулами и упрямым взглядом. Но за этим лицом он чувствовал другую – женщину, которая выбрала путь воина и пирата, отказавшись от всего, что полагалось ее полу. И эта женщина сейчас была напугана до смерти. Влюбиться в легенду? В призрак? В монстра, который охотится за тобой, чтобы сделать частью своей коллекции проклятых душ? Это было безумие. Чистое, дистиллированное безумие.
Он сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Нет. Это не любовь. Это наваждение. Последствие магии Предтеч, смешавшейся с его собственным одиночеством. Это пройдет. Нужно сосредоточиться на цели. На Кладбище Шепотов. На способе освободить душу Кэнуэя. Освободить, а не присвоить.
Но сколько бы он себя ни убеждал, каждый раз, когда он закрывал глаза, он видел его лицо. И с каждым днем в этих видениях все реже появлялся Мастер-ассасин в красном капюшоне и все чаще – чудовище с человеческими глазами, полными невыносимой тоски. И сердце Мэри Рид сжималось от нежности и боли.
***
Они плыли уже неделю. И всю неделю он был с ними.
Дейви Джонс не показывался. Но его присутствие ощущалось во всем. То посреди ясного дня на корабль опускался густой, холодный туман, пахнущий тиной и тленом, и в этом тумане слышались далекие, переливающиеся звуки органа. То ночью, когда команда спала, в воде рядом с бортом начинали светиться призрачные огни, складываясь в очертания гигантских, неведомых существ.
Однажды вечером, когда Кидд стоял на вахте, он увидел это. Далеко по правому борту, под водой, скользила тень. Огромная, непостижимых размеров, она двигалась параллельно их курсу. Это был не кит и не косяк рыб. Тень была слишком темной, слишком… целенаправленной. Кракен. Он не нападал. Он просто сопровождал их. Как пастушья собака, что гонит стадо овец на бойню. Как молчаливый конвоир.
– Он играет с нами, – прохрипел Тэтч, подойдя и тоже всматриваясь в темную воду. – Показывает, что мы в его власти. Что он может покончить с этим в любой момент.
– Нет, – покачал головой Кидд, не отрывая взгляда от тени. – Он не играет. Он проверяет. Смогу ли я выдержать. Не сломаюсь ли. Не поверну ли назад.
– А ты не сломаешься? – тихо спросил Тэтч.
Джеймс перевел взгляд на своего капитана.
– У меня больше нет пути назад, Эдвард.
Тень под водой вильнула и начала медленно погружаться, растворяясь в бездне. Но ощущение ее присутствия осталось.
На десятый день пути воздух изменился. Он стал тяжелым, насыщенным запахом серы и раскаленного камня. Вода из лазурной превратилась в мутно-серую, а на ее поверхности появились маслянистые радужные разводы. Небо затянуло низкой, грязной дымкой, сквозь которую едва пробивалось больное, желтое солнце.
– Приплыли, – мрачно констатировал Тэтч, сверяясь с картой Кэнуэя. – Зубы Дьявола. Дальше начинается вотчина Сатаны.
Перед ними из тумана вырастали черные, острые скалы, похожие на обломанные клыки гигантского зверя. Они торчали из воды под немыслимыми углами, образуя лабиринт, в котором бурлили и пенились опасные течения. Из расщелин в скалах били струи горячего пара, с шипением смешиваясь с холодным морским воздухом. Здесь не было ни единой зеленой травинки, ни одной птицы в небе. Только голый, мертвый камень и серая, безжизненная вода.
– Бросить паруса! Дальше на веслах! – скомандовал Тэтч. – Одно неверное движение, и нас размажет об эти скалы, как устрицу молотком.
«Месть» медленно, с черепашьей скоростью, вошла в лабиринт. Гребцы работали в полной тишине, нарушаемой лишь скрипом уключин и шипением пара. Давление нарастало. Казалось, сам воздух здесь был плотным и враждебным.
И вдруг это прекратилось.
В тот момент, когда нос корабля пересек невидимую черту между двумя скалами, что стояли как ворота, все изменилось. Ощущение присутствия Джонса, которое преследовало их больше недели, исчезло. Просто испарилось. Словно кто-то выключил звук. Шепот в парусах стих. Давящая атмосфера рассеялась. Даже запах серы стал слабее.
Кидд почувствовал это всем телом. Это было похоже на то, как после долгой болезни внезапно спадает жар. Пустота. Чистая, звенящая пустота. Магия моря здесь действительно не работала.
Но вместо облегчения он почувствовал укол странной, необъяснимой потери. Он настолько привык к этому незримому контакту, к этому постоянному ощущению его близости, что теперь, когда оно исчезло, ему стало… одиноко.
Они нашли небольшую, скрытую от течений бухту, окруженную высокими базальтовыми стенами. Вода здесь была абсолютно неподвижной и черной, как смола. Они бросили якорь. Грохот цепи прозвучал в этой мертвой тишине как выстрел.
– Ну вот мы и здесь, – Тэтч вытер пот со лба, оглядывая унылый пейзаж. – В самой заднице мира. И что теперь? Сядем и будем ждать, пока его величество морской дьявол соизволит явиться?
– Он придет, – уверенно сказал Кидд. – Он не сможет не прийти. Это место для него – как вакуум для человека. Он будет чувствовать эту пустоту, эту дыру в своей власти. И он придет, чтобы ее заполнить.
Они ждали. Час, два, до самого вечера. Мертвая тишина давила на нервы. Команда сидела на палубе, боясь громко говорить. Даже Тэтч, обычно не расстававшийся с бутылкой, лишь мрачно смотрел на вход в бухту.
Кидд ушел в свою каюту. Он сел за стол, положив перед собой дневник и старый ассасинский капюшон Эдварда, найденный в пещере. Он прикасался к грубой ткани, представляя, как она лежала на его плечах. Он пытался почувствовать то, что чувствовал Эдвард. Силу. Уверенность. Долг.
Но чувствовал лишь нарастающую тревогу. А что, если он ошибся? Что, если Джонс, лишенный своей силы, просто не сможет сюда добраться? Что, если он останется там, за границей этого мертвого места, и будет ждать, пока они не умрут от голода и жажды?
Или, что еще хуже, что если сюда явится не Эдвард, а только Джонс? Не человек, которого он хотел спасти, а лишь ярость монстра, лишенного своей магии, но не своей ненависти?
Дверь каюты скрипнула. Вошел Тэтч. Он молча сел напротив, положив на стол два пистолета.
– Я зарядил их серебряными пулями, – сказал он буднично. – Старая байка. Говорят, против нечисти помогает. Скорее всего, вранье, но так спокойнее.
Он помолчал, разглядывая лицо своего квартирмейстера.
– Джеймс, – сказал он наконец, и в его голосе не было ни капли обычной бравады. – Я пойду с тобой до конца, ты знаешь. Но я должен спросить. И ответь мне честно, как другу, а не как капитану. Что он для тебя на самом деле? Этот… Кэнуэй. Это уже не похоже на долг Братства. Это что-то другое. Ты смотришь на горизонт так, будто ждешь не врага, а… не знаю. Судьбу.
Вопрос повис в спертом воздухе каюты. Кидд поднял глаза от капюшона и посмотрел на Тэтча. На своего друга, который прошел с ним через огонь и воду, который видел его слабость и силу, но никогда не видел его настоящего лица.
И он решил сказать правду. Не всю, нет. Но главную ее часть.
– Он… – Джеймс запнулся, подбирая слова. – Он похож на меня, Эдвард. Больше, чем кто-либо другой. Он тоже всю жизнь носил маску. Пирата. Ассасина. Теперь вот морского дьявола. Он потерял все, во что верил, и чтобы не умереть от боли, он вырвал себе сердце. Я смотрю на него и вижу… искаженное отражение. Того, кем я мог бы стать, если бы сломался.
Тэтч молча слушал, его лицо было серьезным.
– Когда я был там, на «Голландце», я на миг почувствовал его боль, – продолжал Кидд, и его голос дрогнул. – Она безмерна, Эдвард. Как сам океан. И в этой боли, в этом чудовищном одиночестве… я узнал что-то родное.
Он замолчал, не в силах продолжать. Он не мог сказать Тэтчу, что сердце Мэри Рид плачет по этому чудовищу. Что она готова пойти в пасть к самому дьяволу не ради спасения мира, а ради одного-единственного шанса увидеть в его глазах не бездну, а того человека, которого она полюбила по страницам его дневника.
Тэтч долго смотрел на него. А потом медленно кивнул.
– Понятно, – просто сказал он. Он не понял всего, но уловил главное. Это было личное. Глубже, чем любой долг или месть. – Тогда готовься, парень. Кажется, твой гость прибыл.
Снаружи раздались крики. Кидд и Тэтч выскочили на палубу.
У входа в бухту, там, где час назад была лишь черная вода, стоял корабль. Но это была не «Месть королевы Анны». Это был небольшой, потрепанный бриг, какие часто использовали контрабандисты. На его мачте не было флага. Паруса были убраны. Он вошел в бухту бесшумно, на веслах.
А на его носу стояла одинокая фигура.
Это был не Дейви Джонс.
Это был высокий мужчина в длинном темном камзоле, какие носили капитаны. Его светлые, выгоревшие на солнце волосы были собраны в хвост. На лице, загорелом и обветренном, виднелись шрамы. Он стоял, опираясь на саблю, и смотрел на «Месть».
Но самым поразительным были его глаза. Голубые, как карибское небо после шторма. В них не было ни холода, ни ярости. Только бесконечная, всепоглощающая усталость.
И еще кое-что. На его правой руке не было указательного пальца. А на левой кисти виднелся уродливый шрам, словно ее когда-то отсекли и прирастили заново.
Команда «Мести» замерла, не веря своим глазам.
– Кэнуэй… – прошептал Тэтч, непроизвольно делая шаг назад.
Джеймс Кидд стоял как вкопанный. Его сердце пропустило удар, а потом забилось так сильно, что, казалось, готово было проломить ребра. Перед ним стоял не монстр. Не легенда. Перед ним стоял человек из его снов. Эдвард Кэнуэй. Во плоти.
Он сошел со своей коралловой оболочки. Море отпустило его. Здесь, на Кладбище Шепотов, где умирало эхо его проклятия, он снова стал человеком.
И этот человек смотрел прямо на Джеймса Кидда. И в его взгляде была вся боль, вся тоска и все отчаяние ста лет одиночества.
Игра закончилась. Начинался разговор. И Джеймс, глядя в эти человеческие глаза, полные нечеловеческой муки, понял с ужасающей ясностью, что он готов отдать все на свете, лишь бы стереть с этого лица тень вековой скорби. Даже если для этого придется спуститься в ад вместе с ним.