← Назад к обзору

Дьявол что был человеком

Наследие утонувшего мастера

Прошел год. Год, сотканный из соленого ветра, скрипа мачт и глухого, непрекращающегося эха органной музыки, что жило теперь не в ушах, а где-то глубоко под ребрами Джеймса Кидда. Пиратская республика Нассау агонизировала, держась на плаву лишь благодаря отчаянной храбрости таких, как Тэтч, и хитрости таких, как Хорниголд. Но для Кидда эта борьба стала фоном, декорацией для другой, куда более личной и всепоглощающей войны.

Дневник Эдварда Кэнуэя, обтянутый грубой кожей ската, лежал на столе в каюте «Мести королевы Анны». Его страницы истрепались от сотен прикосновений, чернила местами выцвели, но слова оставались живыми. Кидд перечитывал их снова и снова, пытаясь отыскать в размашистых строках ключ к разгадке. Сфера Предтеч, найденная в пещере на Игуане, молчала, оставаясь лишь красивой, но бесполезной безделушкой.

Чем больше Джеймс погружался в записи Кэнуэя, тем отчетливее перед ним вставал образ не просто пирата или ассасина, а человека. Человека, который любил море с яростью любовника, который смеялся так, что дрожали стены таверн, и который верил в свободу с наивностью юноши. Этот Эдвард из дневника был полной противоположностью тому чудовищу с щупальцами вместо бороды и бездной в глазах. И эта пропасть между тем, кем он был, и тем, кем стал, завораживала и пугала одновременно.

Постепенно, незаметно для самого себя, Кидд начал испытывать к этому давно погибшему человеку странное, теплое чувство. Не жалость, нет. Скорее, глубокое, почти братское сопереживание. Он видел в Эдварде отражение собственных метаний, того же голода по истине, который гнал его самого по лезвию клинка между светом и тенью. И мысль о том, что этот яркий, живой дух теперь заперт в коралловой оболочке, терзая души на дне океана, стала для Джеймса личной болью.

– Ты снова засел за свои сказки, парень? – голос Тэтча, пропитанный ромом, вырвал его из раздумий. Капитан тяжело опустился на стул напротив, его борода дымилась, как и всегда перед боем. – Мы идем на испанский конвой. Там золото, которого нам хватит на полгода. А ты витаешь в облаках, будто тебе явился святой Эльм.

– Это не сказки, Эдвард. Это завещание, – тихо ответил Кидд, закрывая дневник. – Я не могу найти ключ. Сфера молчит, а в его словах только боль и сожаление. Я хожу по кругу.

Тэтч помолчал, разглядывая своего квартирмейстера. Он видел, как изменился Джеймс за этот год. В его глазах появилась та глубина, какая бывает у людей, заглянувших за край мира.

– Может, ты ищешь не там, – пробасил он наконец. – Ты знаешь его как пирата и как морского дьявола. Но ты почти ничего не знаешь о нем как об ассасине. Твои собратья по капюшону… они ведь хранят свою историю. Может, ответ там?

Слова Тэтча ударили в цель. Кидд и сам думал об этом, но боялся признаться себе, что ему нужна помощь. Он всегда полагался лишь на себя, на свой ум и свои клинки. Но история Кэнуэя была слишком велика, чтобы разгадать ее в одиночку.

– Ты прав, – кивнул Джеймс, вставая. – Мне нужно поговорить с наставником.

Путь в Тулум занял несколько недель. «Месть королевы Анны» осталась патрулировать проливы, а Кидд на небольшой шхуне добрался до побережья Юкатана. Джунгли встретили его влажным, душным маревом и хором цикад. Здесь, среди древних руин, увитых лианами, время текло иначе. Здесь не было грохота пушек и криков пиратов, только шепот ветра в кронах деревьев и вечный покой камня.

Аттабай ждал его на вершине главного храма. Старый ассасин сидел, скрестив ноги, его лицо было похоже на иссеченную морщинами карту прожитых лет. Он не обернулся, когда Кидд подошел.

– Ты принес с собой запах большой воды и еще чего-то… древнего, – сказал он, не открывая глаз. Его голос был спокоен, как гладь озера в безветренный день. – Твое сердце бьется в ритме прилива. Рассказывай.

И Джеймс рассказал. Он рассказал все: о полузатопленном бриге, о рассказе Тэтча, о ночной встрече в бухте Нассау и о черном коралле. Он описал, как Кракен едва не уничтожил флот Роджерса, и как Джонс отступил после его слов. Он поведал о визите на «Месть», о видениях чужой боли и о путешествии на проклятый остров Игуана. Он выложил на каменные плиты дневник и молчащую сферу.

Аттабай слушал, не перебивая. Его лицо оставалось бесстрастным, лишь пальцы, лежавшие на коленях, едва заметно подрагивали. Когда Кидд закончил, наступила долгая тишина, нарушаемая лишь криками обезьян вдали.

Наконец наставник открыл глаза. В них не было удивления. Только глубокая, застарелая печаль.

– Значит, море решило вернуть свой долг, – проговорил он. – Легенды, которые мы шепотом передавали у костра, оказались правдой. Он все еще там.

– Ты знал? – спросил Кидд. – Ты знал, что Дейви Джонс — это Эдвард Кэнуэй?

– Мы предполагали, – медленно кивнул Аттабай. – Слухи о проклятом капитане и его корабле-призраке ходили десятилетиями. Но никто из наших, кто отправлялся на поиски, не вернулся. Мы сочли его потерянным навсегда. Частью той тьмы, с которой он пытался бороться.

Аттабай встал и подошел к краю платформы. Внизу раскинулся зеленый океан джунглей, уходящий к горизонту, где сливался с настоящим, синим океаном.

– Ты видишь в нем монстра, Джеймс. Ты читаешь его дневник и видишь человека, которым он был. Но ты не знаешь всей истории. Ты не знаешь, кем он стал для нас, для Братства, прежде чем бездна поглотила его.

Кидд замер, всем своим существом превратившись в слух.

– Садись, – сказал Аттабай, указывая на каменную скамью. – История эта длинная. И горькая, как морская соль.

Джеймс сел, чувствуя, как по спине пробежал холодок предвкушения.

– Когда Эдвард Кэнуэй впервые пришел к нам, он был немногим старше тебя, – начал наставник. – Дерзкий, самоуверенный пират, который случайно примерил одежды ассасина и решил, что может продать наши секреты тому, кто больше заплатит. Он видел в нас лишь еще одну фракцию в вечной войне за власть и золото. Мы были для него инструментом.

Аттабай усмехнулся, но в этой усмешке не было веселья.

– Я был молод и горяч. Я видел в нем угрозу. Я хотел изгнать его, если не убить. Но А-Табай, мой предшественник и тезка, разглядел в нем нечто большее. Он увидел искру. Ту самую, что горит в тебе. Жажду не просто свободы, а смысла. Эдвард прошел долгий путь. Он терял друзей, он совершал ужасные ошибки, он тонул в роме и отчаянии. Но каждый раз, когда он падал, он поднимался, и в его глазах становилось чуть меньше пиратского блеска и чуть больше мудрости. Он научился нашему Кредо не разумом, а сердцем, заплатив за каждую его строчку кровью своих близких.

– Он стал одним из вас, – прошептал Кидд.

– Он стал лучшим из нас, – поправил Аттабай, и в его голосе прозвучала гордость. – После того, как он помог нам отстоять это место, после того, как он разобрался с тамплиерами в Карибском море, он уплыл в Англию. Но он вернулся. Спустя годы. И это был уже не тот пират, которого я знал. Это был Мастер-ассасин. Самый мудрый и самый сильный из всех, кого я когда-либо встречал.

Аттабай сделал паузу, собираясь с мыслями.

– Его ум был острым, как обсидиановый нож. Он видел связи там, где другие видели хаос. Он мог предсказать ход тамплиеров на три шага вперед, просто наблюдая за ценами на сахар или слушая сплетни в порту. Его боевые навыки… – наставник покачал головой. – Он двигался как шторм. Два клинка в его руках были продолжением его воли, смертоносным танцем, который завораживал и ужасал. Но главной его силой было не это. Он умел вдохновлять. Когда говорил Эдвард, его слушали все — от новобранца до старейшины. Он вернул нашему Братству веру в себя, когда мы были на грани раскола.

– А его одежды? – спросил Кидд, вспомнив капюшон, найденный в пещере. – В дневнике он упоминает, что его костюм был другого цвета.

– Да, – глаза Аттабая потеплели от воспоминаний. – У всех нас одежды были практичных цветов — серые, синие, бежевые. Чтобы сливаться с толпой, с тенью. Но его костюм был кроваво-бордовым.

– Почему? Разве это не привлекало лишнее внимание?

– Привлекало, – согласился Аттабай. – Но в этом и был смысл. Это не было бахвальством. Это была честь, которой его удостоил Совет. Красный цвет символизировал его путь. Он означал, что Эдвард пролил столько крови — и своей, и чужой, — что больше не мог и не хотел прятаться в тени. Он стал символом. Живым воплощением Кредо. Он был тем ассасином, который не прячется от света, а несет его во тьму. Его красный капюшон говорил врагам: «Я здесь. Я — ваш приговор». А для нас он был маяком. Он доказал, что можно быть свободным, не становясь хаосом, и следовать порядку, не превращаясь в раба.

Кидд слушал, затаив дыхание. Образ Кэнуэя в его сознании приобретал новые, героические черты. Это был не просто раскаявшийся пират. Это был титан, столп, на котором держалось все Братство.

– Что же пошло не так? – спросил он, уже зная ответ, но желая услышать его от того, кто был свидетелем.

Лицо Аттабая снова стало каменным. Он отвернулся, глядя на море.

– Любовь, – сказал он глухо. – Или то, что он принимал за нее. После смерти своей первой жены, он долго был один. А потом появилась она. Женщина, чье имя мы так и не узнали. Она была не из Братства. Умная, красивая, она понимала его так, как никто другой. Она разделяла его страсть к тайнам Предтеч. Эдвард, который отдал всего себя Кредо, вдруг позволил себе снова стать просто человеком. Он доверился ей. Полностью.

– Она предала его, – закончил за него Кидд.

– Хуже, – голос Аттабая был едва слышен. – Она использовала его. Она была связана с радикальной группой тамплиеров, которые верили, что Обсерватория — ключ не к контролю, а к общению с самими Предтечами. Она не хотела власти. Она хотела божественности. Она манипулировала Эдвардом, его знаниями, его доступом к нашим архивам. Она заставила его поверить, что они вместе смогут найти способ использовать технологию Предтеч во благо, чтобы покончить с войнами навсегда.

– Вечная ложь тамплиеров, – с горечью произнес Кидд.

– Да. Когда Эдвард понял, что его обманули, было уже поздно. Она привела его в ловушку, в один из подводных храмов Предтеч. Там его ждали. Они не хотели его убивать. Они хотели сломить его, забрать его знания. Но они недооценили его. В бою он убил ее. Случайно или намеренно, теперь уже не узнать. Но ее смерть сломала в нем что-то главное. Он победил тамплиеров, но в тот момент, когда он стоял посреди затопленного храма, держа на руках ту, которую любил и которая его предала, он проиграл свою главную битву. Битву с самим собой.

Аттабай замолчал. Джеймс представил эту картину: великий Мастер-ассасин, непобедимый воин в кроваво-красных одеждах, стоит на коленях в холодной воде, а мир вокруг него рушится.

– В храме был алтарь, – продолжил наставник. – Древний механизм, связанный с самим океаном. Мы не знаем точно, что произошло. Но легенды гласят, что море, почувствовав его невыносимую боль, предложило ему сделку. Вечность. Власть над душами утонувших. И, самое главное, забвение. Способ вырвать из груди сердце, чтобы больше никогда не чувствовать этой боли. И он согласился.

– Он отдал свое сердце морю, – прошептал Кидд, вспоминая слова Тэтча.

– Он отдал ему свою душу, – поправил Аттабай. – Он отказался от всего, во что верил. От Кредо, от Братства, от самого себя. Он стал Дейви Джонсом. А море, исполнив свою часть сделки, начало менять его, превращая в отражение его собственного отчаяния. Оно сделало его чудовищем, потому что он сам считал себя чудовищем, убившим свою любовь.

Кидд молчал, потрясенный до глубины души. Теперь все встало на свои места. Ярость Джонса, его презрение к словам «честь» и «свобода», его бесконечная тоска, звучавшая в музыке органа. Это была не злоба тирана. Это была агония падшего ангела.

– Мы пытались его найти, – сказал Аттабай, и в его голосе прозвучало бессилие. – Мы отправляли корабли. Лучших из нас. Но они не возвращались. «Летучий Голландец» стал для ассасинов таким же проклятием, как и для всех остальных. Со временем мы перестали пытаться. Мы решили, что Эдвард Кэнуэй мертв. Что от него осталась лишь легенда и пугающая сказка для моряков.

– Но он не мертв, – твердо сказал Кидд, поднимая голову. – Он заперт. Он сам дал мне ключ, Аттабай. Он привел меня к своему дневнику, к своему капюшону. Он хочет, чтобы его нашли. Он хочет, чтобы его остановили.

Аттабай долго смотрел на Джеймса. В его старых глазах читалась смесь надежды и страха.

– Ты хочешь спасти его? – спросил он прямо.

– Я хочу вернуть долг Братства, – ответил Кидд. – Мы оставили его. Мы позволили ему стать монстром. Если в нем осталась хоть искра того Мастера-ассасина, о котором ты рассказал, я должен попытаться до нее достучаться. Это наш долг.

Аттабай подошел к нему и положил руку ему на плечо. Его хватка была на удивление крепкой.

– Это путь в один конец, Джеймс. Море не отдает то, что ему принадлежит. Если ты ступишь на палубу «Голландца», ты можешь уже не вернуться. Или вернешься… но уже не собой.

– Я знаю, – Кидд посмотрел наставнику прямо в глаза. – Но «Ничто не истинно, всё дозволено». Это ведь значит, что даже приговор океана — не истина. И что нам дозволено попытаться его изменить.

На лице Аттабая впервые за весь разговор появилась слабая улыбка.

– Он бы гордился тобой, – сказал он. – В тебе его огонь. Иди. Но иди не как пират, ищущий сокровище, и не как ассасин, идущий на цель. Иди как брат, который пытается вернуть заблудшую душу домой.

Аттабай взял с каменного алтаря сферу Предтеч.

– Эта вещь молчит, потому что ты пытаешься говорить с ней на языке логики. А она отвечает на язык воли. Эдвард был связан с Предтечами. Его кровь текла в нем сильнее, чем в большинстве из нас. Возможно, и в тебе… Мэри… есть та же сила. Не пытайся ее понять. Почувствуй ее.

Он вложил сферу в руки Кидда. В этот раз она показалась не холодной, а едва теплой, словно внутри нее билось крошечное сердце.

Когда Джеймс покидал Тулум, солнце уже садилось, окрашивая небо в те самые кроваво-бордовые тона, что были на одеждах Мастера Кэнуэя. Теперь он знал, что ему делать. Его врагом был не Дейви Джонс. Его врагом было отчаяние, которое поглотило величайшего из ассасинов. И чтобы победить это отчаяние, ему нужно было не оружие, а нечто куда более сильное.

Он стоял на берегу, глядя на бескрайнюю водную гладь. Год поисков не прошел зря. Он привел его к самому началу, к пониманию того, кем был Эдвард Кэнуэй. И теперь, глядя на волны, Джеймс Кидд видел не враждебную стихию, а дорогу. Дорогу к человеку, запертому внутри монстра. И он был готов пройти по ней до конца.