Друг
Комендантский час на втором этаже
Октябрьский вечер опустился на дачный поселок плотным, сизым покрывалом, принеся с собой сырой холод от близкой реки и запах прелой листвы. Спасение от этой осенней промозглости нашлось в доме: старая кирпичная печь гудела ровным, утробным жаром, потрескивая березовыми дровами, а на широком деревянном столе догорали свечи в пузатых стеклянных подсвечниках.
После трех партий сочного шашлыка, двух заходов в баню и половины противня яблочной шарлотки все присутствующие пребывали в состоянии сытого, сонного анабиоза.
Кристина сидела на диване, поджав под себя босые ноги. На смену дикому цветастому костюму наконец-то пришла нормальная одежда: мягкие серые фланелевые пижамные штаны и широкая шерстяная кофта крупной вязки, из-под спущенного плеча которой выглядывала тонкая бретелька черной майки. Волосы после душа высохли сами, рассыпавшись по плечам темной тяжелой волной и пахнув лавандовым мылом. От распаренной кожи исходило приятное тепло, а в голове царила ленивая, блаженная пустота.
Саша сидел в глубоком кресле напротив, вытянув длинные ноги в сторону печки. На нем были простые черные спортивные штаны и темно-зеленая футболка, обтягивающая широкую грудь. В полумраке комнаты, освещенной лишь алыми отблесками пламени из приоткрытой дверцы топки, его карие глаза казались темными омутами. Он почти не участвовал в неспешной женской беседе, но его взгляд – тяжелый, тягучий и неотрывный – буквально приколотил Кристину к дивану.
Каждый раз, когда она поднимала глаза, она натыкалась на этот взгляд. Майоров молчал, но это молчание было громче любых слов. В нем читался абсолютно прозрачный ультиматум: день на глазах у семьи закончился, и теперь старший лейтенант намерен стребовать с нее долг за все сорванные поцелуи, за ушибленную на грядке голень и за пять часов воздержания в четырех стенах.
Кристина незаметно закусила губу, чувствуя, как вдоль позвоночника пробегает знакомая, волнующая дрожь. Пятилетняя привычка огрызаться никуда не делась, но тело уже знало его руки, его губы и ту сокрушительную нежность, с которой он умел ломать ее сопротивление.
Идиллию нарушила Марина Сергеевна. Она со звоном составила пустые чайные чашки на поднос и шумно выдохнула, потирая натруженную поясницу.
– Так, молодежь, одиннадцатый час, – объявила мать, бросив взгляд на старые ходики с кукушкой. – Я всё. У меня ноги гудят от этой клубники, глаза сами слипаются. Пойду ложиться. Завтра вставать рано, надо еще банки с соленьями из погреба достать, чтобы в город увезти.
Она повернулась к младшей дочери, которая полулежала на пуфике, уткнувшись в светящийся экран смартфона.
– Викуля, марш чистить зубы и ко мне в комнату. Я диван уже расправила, плед шерстяной постелила. Погреешь мне спину, а то дует от окна.
Вика оторвала взгляд от телефона, и на ее круглом лице отразилась такая вселенская скорбь, будто ее только что приговорили к пожизненной каторге на урановых рудниках.
– Мам, ну ты серьезно? – протянула пятнадцатилетняя девушка, трагично роняя руки на колени. – Опять в твоей комнате?
– А где тебе еще спать, принцесса? – удивилась Марина Сергеевна, замирая с подносом в руках. – У нас на первом этаже только этот диван. На втором – две комнаты, но в дальней крыша подтекала, там холодно и сыро, мы ее на зиму законсервировали. Остается Сашина спальня. А ты у меня под боком будешь, как положено.
– Мама! – Вика подскочила с пуфика, бросив быстрый, заговорщический взгляд на Кристину. – Ты храпишь! И ты в полночь начнешь мазать колени этой своей мазью со змеиным ядом, она воняет на весь дом дохлыми елками! А потом ты в семь утра подорвешься радио «Ретро FM» слушать! Я не высплюсь вообще, у меня в понедельник контрольная по алгебре, мне мозг свежий нужен!
– Скажите пожалуйста, какая цаца нашлась, – беззлобно хмыкнула Марина Сергеевна, но в голосе послышались нотки непреклонности. – Всю жизнь со мной спала на даче, и никакой яд тебе не мешал. Быстро умываться, я сказала.
– Не пойду! – Вика с поразительной грацией для подростка в растянутых трениках метнулась к дивану и плюхнулась прямо рядом с Кристиной, намертво вцепившись обеими руками в рукав ее шерстяной кофты. – Я буду спать с Крис!
В комнате повисла внезапная, густая тишина.
Только дрова в печи громко щелкнули, выбросив сноп искр.
Саша в своем кресле медленно, с почти пугающей грацией приподнял голову. Его правая бровь поползла вверх, а челюсти сжались так, что на скулах отчетливо проступили каменные желваки.
Кристина растерянно моргнула, переводя взгляд с повисшей на ней школьницы на Майорова, чей взгляд в эту секунду мог воспламенить бревенчатые стены без всяких спичек.
– С Крис? – переспросила Марина Сергеевна, с легким замешательством глядя на эту сцену.
– Ну да! – воодушевленно затараторила Вика, почуяв слабину в обороне взрослых. Она прижалась щекой к плечу Солдатовой, умоляюще заглядывая ей в глаза своими круглыми карими глазищами, точь-в-точь как у брата, только без омоновской брони. – Кристиночка, ну пожалуйста! У Сани на втором этаже огромная кровать, там втроем поместиться можно! Мы сто лет нормально не болтали! Ты мне обещала рассказать, как стрелки на глазах рисовать, чтобы они не осыпались, и про тот гель для бровей! Мы тихонечко полежим, посекретничаем, видосики в тиктоке посмотрим... Ты же не против? Ну скажи, что не против!
Кристина открыла рот, но слова застряли в горле.
С одной стороны, внутри нее шевельнулась старая, теплая привязанность. Она действительно