Дракон
После двух тысяч зим
Ветер над Горой Цветов и Плодов наконец-то сменился.
В нем больше не было удушливой гари, озона чужой божественной магии и смрада тления, которым Нефилимы и их хрустальные обелиски отравляли воздух сотни лет. Теперь, выходя на широкую террасу царского дворца, я вдыхал терпкую свежесть диких трав, прохладу горных ручьев и пьянящий, сладковатый аромат распускающихся персиковых садов.
Прошло всего несколько дней с того момента, как мы вырвали сердце Черного замка и стерли самозванца в порошок.
Конечно, разрушенное двумя тысячелетиями рабства невозможно было исцелить за одну ночь. Но земля, словно почуяв возвращение законного владыки, оживала прямо на глазах. Земли бычьих демонов не остались в стороне: летающие платформы Королевы Умы непрерывным караваном доставляли строительные материалы, редкие целебные снадобья и провизию. Могучие бычьи воины плечом к плечу со старыми ветеранами генерала Бао расчищали завалы, крушили остатки алтарей Охквана и возводили новые дома взамен уродливых бараков.
Хан Дэви, Ю Мира и Пак Ильпё взяли на себя охрану внешнего периметра и патрулирование границ. Дэви, смеясь, утверждал, что таскать каменные глыбы для укрепления стен – это идеальная силовая тренировка для его стиля Черной Черепахи, а Мира с Ильпё методично прочесывали ущелья, вылавливая остатки разрозненных отрядов Нефилимов.
Что же касалось тех из нашего народа, кто сознательно предал свой род... Их не казнили. Я запретил бессмысленную резню. Тех обезьяньих чинуш и надсмотрщиков, кто добровольно помогал фальшивке выкачивать души из собственных братьев и детей, заковали в тяжелые колодки и бросили в глубокие подземные казематы, где им предстояло дожидаться справедливого суда.
Мой народ наконец-то был свободен.
Я видел это каждое утро. Видел в глазах того самого маленького детеныша, который теперь с гордостью бегал по расчищенным улицам и звонко кричал всем, что лично провел Истинного Царя тайным ходом. Видел в слезах седых обезьян, которые больше не прятались по сырым расщелинам, а грели старые кости под ласковым горным солнцем.
Но главная перемена произошла во мне самом.
Возвращение доспехов Ёнпё и Тыквы-Горлянки пробило последнюю дамбу, сдерживавшую мою божественную суть. Память Сунь Укуна больше не являлась ко мне разрозненными, пугающими вспышками. Она вернулась целиком. Вся. До последней капли, до мельчайшей песчинки двух тысячелетий.
Я вспомнил всё.
Вспомнил, как родился из первозданного камня. Как бросил вызов Небесам в первый раз. Вспомнил великую дружбу, пиры, войну и страшную цену, которую нам пришлось заплатить, когда Нефритовый Император пустил в ход свое коварство. Я вспомнил холод небесных цепей. Вспомнил заклятие забвения, которое выжгло из моего разума самое дорогое, обрекая на перерождения в смертном теле Джин Мори.
И вместе с памятью окончательно пробудилось мое тело.
Хрупкая оболочка шестнадцатилетнего корейского школьника растворилась, подчиняясь несгибаемой воле Царя Обезьян. Мои плечи стали шире, осанка обрела непоколебимую царственную стать, а рост... Я заметно вытянулся, перешагнув отметку в сто девяносто сантиметров.
И теперь, глядя на силуэт, стоявший у перил балкона, я не мог сдержать мягкой, собственнической улыбки.
Теперь я был выше него.
Юки стоял, оперевшись ладонями на резной мрамор, и задумчиво смотрел на цветущую долину внизу. Горный ветер трепал его короткие, смоляные, черные как ночь волосы. Он так и не стал возвращать свою прежнюю длину до пояса, решив оставить аккуратную, слегка взъерошенную короткую стрижку. Да и рост его остался на отметке в сто восемьдесят сантиметров – в этом компактном, смертном сосуде его драконьему ядру было куда проще восстанавливать поврежденные меридианы, не расходуя ци на поддержание колоссальной божественной массы.
Но даже так он был неописуемо, ослепительно прекрасен.
Его фарфоровая кожа словно светилась изнутри в мягких лучах заката. На нем было простое, свободное темно-синее кимоно из тончайшего шелка, перехваченное золотым шнуром, а на предплечьях тускло поблескивали черно-золотые наручи – оружие, ставшее частью его плоти.
Я подошел сзади абсолютно неслышно, ступая босыми ногами по прохладным плитам террасы.
Две тысячи лет.
Две тысячи проклятых, пустых, бессмысленных лет разлуки, пока он гнил во тьме под тяжестью небесных рун, а я бродил по земле слепцом, не помня даже его имени. Сердце в моей груди сжалось от запоздалой, жгучей боли, но тут же растаяло, захлебнувшись накатившей волной неистового, всепоглощающего тепла.
Я обнял его со спины, властно и в то же время бережно прижимая к своей груди.
Юки даже не вздрогнул. Он узнал мою ци еще за версту до того, как я переступил порог покоев. Он лишь тихо, прерывисто выдохнул, и этот выдох пахнул свежим озоном перед грозой. Его затылок мягко опустился мне на плечо, и я уткнулся носом в его шелковистые черные волосы, вдыхая родной, сводящий с ума аромат горного снега.
– Опять подкрадываешься, обезьяна? – негромко произнес он. Его низкий, бархатистый голос приятно вибрировал, отдаваясь в моей ключице.
– Имею полное право в собственном дворце, – прошептал я, чуть склоняя голову, чтобы коснуться губами чувствительной точки прямо под его ухом.
Юки слабо повел плечом от щекотки, но не отстранился. Наоборот, его длинные пальцы, украшенные тонкими шрамами, поднялись и накрыли мои ладони, покоящиеся на его талии. Металл черно-золотых браслетов приятно холодил мою кожу.
– Ты стал слишком большим, Укун, – в его небесно-голубых глазах, отражавших закатное зарево, промелькнула едва заметная лукавая искра. – Мне теперь приходится задирать подбородок, чтобы просто посмотреть на тебя. Это оскорбляет достоинство Небесного Дракона.
– Привыкай, чешуйчатый, – хмыкнул я, разворачивая его в кольце своих рук лицом к себе.
Я слегка навис над ним, упиваясь этой новой разницей в росте. В моих янтарных глазах вспыхнули золотые искры. Моя ладонь скользнула по его точеной челюсти, большой палец очертил линию его нижней губы – идеальной, бледно-розовой, слегка влажной.
– Раньше ты любил смотреть на меня сверху вниз. Теперь моя очередь любоваться тобой.
– Нахал, – выдохнул Юки, но в его взгляде не было и тени недовольства.
Там плескалась бездна. Бездна такой ошеломляющей, всепоглощающей нежности и преданности, что у меня перехватило дыхание. Две тысячи лет пыток на цепях Охквана не смогли выжечь эту любовь из его гордой драконьей души. Они лишь закалили ее, превратив в несокрушимый клинок.
– Я всё вспомнил, Юки, – тихо, без тени прежней бравады произнес я. Мой голос дрогнул, обнажая старую, кровоточащую рану. – Нашу клятву. Тот день, когда Небеса обрушились на нас. Как Охкван запечатал тебя... Я помню каждую секунду. Прости меня. Прости, что заставил тебя ждать так долго.
Лицо Юки дрогнуло.
Его небесно-голубые глаза заблестели от влаги, которую он упрямо не позволял себе пролить. Его руки поднялись, обхватывая мое лицо, и прохладные ладони легли на мои горящие щеки.
– Глупая обезьяна... – прошептал он, и в его голосе звенела неприкрытая дрожь. – Ты пришел за мной. Ты разбил небесные цепи. Ты вернул мне небо. Мне не за что тебя прощать.
Он потянул меня вниз, сокращая те жалкие сантиметры, что разделяли нас.
Наш поцелуй на закатной террасе не был робким. В нем взорвалось все то, что копилось в наших душах два тысячелетия. Это была жажда умирающего от жажды путника, дорвавшегося до чистейшего родника. Мои губы сминали его губы с яростной, собственнической страстью, а Юки отвечал с той же неукротимой силой, приоткрывая рот, позволяя нашим языкам сплестись в жадном, лихорадочном танце.
Его дыхание сбилось, превращаясь в частые, рваные стоны, которые он больше не пытался заглушить.
Я не выдержал.
Подхватив его под бедра, я легко оторвал его от пола. Юки инстинктивно обвил мои ноги своими длинными ногами, крепко сцепляя щиколотки за моей спиной, а его пальцы судорожно вплелись в мои каштановые волосы, прижимая меня к себе так близко, словно он боялся, что если ослабит хватку хотя бы на мгновение – я снова исчезну, растворюсь призраком забвения.
Не разрывая поцелуя, я шагнул с террасы обратно в наши покои.
Плотные шелковые занавеси цвета червонного золота с легким шорохом отрезали нас от внешнего мира, от звуков восстанавливающегося города и вечерней прохлады. Здесь, в глубине царской спальни, царил мягкий, интимный полумрак, разгоняемый лишь мерцанием курильниц с сандалом.
Я опустил его на широкое ложе, застеленное алыми шелками.
Юки раскинулся на подушках, тяжело дыша. Его взъерошенные черные волосы разметались по ткани, фарфоровая кожа на щеках и ключицах покрылась соблазнительным, лихорадочным румянцем, а небесно-голубые глаза потемнели, затуманенные густым маревом желания.
Две тысячи лет воздержания. Две тысячи лет холода и одиночества.
Терпение Сунь Укуна, и без того никогда не бывшее образцовым, лопнуло окончательно.
Я опустился на ложе сверху, нависая над ним, зажимая его бедра своими коленями. Мои пальцы впились в золотой узел его пояса. Одно резкое движение – и шелковый шнур полетел на пол.
– Укун... – хрипло выдохнул Юки, когда мои ладони грубо, нетерпеливо распахнули полы его кимоно, сдергивая ткань с его широких плеч.
– Молчи, – рыкнул я, и мой голос сорвался на звериный рокот. – Я слишком долго был лишен тебя. Слишком долго держал себя в руках.
Я впился поцелуями в его обнаженное тело, сжимая податливую ткань одежды и срывая ее прочь, оставляя его совершенно нагим перед моим жадным взглядом.
Он был шедевром. Совершенное атлетическое телосложение, четко очерченные мышцы груди и пресса, узкая талия и длинные, сильные ноги. Но краше всего были его шрамы.
Я опустился ниже, покрывая поцелуями каждый след, оставленный на нем плетьми и цепями богов. Я целовал мелкие белесые рубцы на его предплечьях, прямо возле черно-золотых браслетов. Целовал его ключицы, чувствуя, как под кожей бешено колотится драконье сердце. Юки выгибался мне навстречу, шумно задыхаясь, его пальцы царапали мои плечи, сдирая с меня простую тунику, требуя обнажить и мою кожу.
Когда наши обнаженные тела наконец соприкоснулись, по спальне прокатилась волна концентрированной духовной энергии. Моя раскаленная, золотая ци Царя Обезьян и его прохладная, грозовая лазурная ци сплелись воедино, заставляя воздух вокруг ложа искриться и вибрировать.
Я перевернул его на живот, не в силах оторвать взгляда от его спины.
Там, пересекая лопатки, темнел глубокий, страшный след небесного клинка Охквана. Татуировка черного дракона на его правом предплечье вспыхнула ярким сапфировым светом, словно сопереживая боли своего хозяина.
Я прижался губами прямо к центру этого уродливого шрама.
Юки судорожно вскрикнул, вонзая пальцы в шелковые простыни. Его спина напряглась, мышцы вздулись от невероятного, сладкого спазма.
– Я выжгу память об этой ране, – шептал я ему в лопатку, покрывая рубец горячими, влажными укусами и поцелуями, стирая духовный яд Небес теплом своего языка. – Ты принадлежишь мне. Ни один бог больше не посмеет оставить на тебе свой след. Только я. Слышишь меня, Юки? Только я!
– Да... – хрипел он, запрокидывая голову, и на его шее бешено билась венка. – Только ты... Всегда только ты, Укун! Возьми меня... прямо сейчас, проклятая ты обезьяна!
Я больше не сдерживался.
Я развернул его обратно, вжимая его бедра в матрас, и вошел в него единым, глубоким, сокрушительным толчком.
Голос Юки сорвался на чистый, протяжный стон, полный выстраданного наслаждения. Его ноги мгновенно сомкнулись вокруг моей талии, притягивая меня еще глубже, насаживаясь на меня без остатка. Внутри него было невыносимо жарко, тесно и влажно – его драконье лоно сжимало меня с такой силой, словно пыталось растворить меня в себе.
Я двигался в нем мощно, тяжело, безжалостно, отдаваясь первобытному ритму. Каждый толчок отдавался глухим скрипом массивного резного ложа и нашими сбитыми, прерывистыми вздохами. Шелковые простыни под нами промокли от пота, черно-золотые наручи на запястьях Юки глухо звенели о спинку кровати, пока я переплетал свои пальцы с его ладонями, впечатывая его руки в матрас над головой.
Его фарфоровое лицо было искажено чистейшим экстазом. Небесно-голубые глаза закатывались, губы были искусаны в кровь, а короткие смоляные пряди промокли и прилипли ко лбу.
– Укун... Укун, боги... глубже... – молил он, теряя всякую гордость, выгибаясь дугой под каждым моим ударом, отвечая на каждое движение с яростной, ненасытной отдачей.
Он не был хрупким смертным. Он был древним драконом, богом войны, способным выдержать всю необузданную, дикую мощь Царя Обезьян. И эта осознанная сила лишь распаляла нас еще сильнее. Мы любили друг друга так, словно завтра мир должен был сгореть дотла. Словно эта ночь была нашей последней битвой, в которой мы оба жаждали погибнуть.
Когда кульминация накрыла нас, это было подобно взрыву сверхновой.
Юки закричал, изливаясь мне на живот в слепящей вспышке лазурного пламени, его внутренние мышцы сжались вокруг меня в предсмертно-сладком спазме, выбивая из меня последний остаток самообладания. Я зарычал, уткнувшись ему в шею, прокусывая кожу до первой сладкой капли крови, и излился глубоко внутри него, наполняя его своим раскаленным золотым семенем.
Золотая и сапфировая ци вспыхнули под сводами спальни, сорвав пару занавесей и осыпавшись на ложе тихим дождем мерцающих искр.
***
Тишина вернулась медленно, бережно укрывая нас своим пологом.
Мы лежали, сплетясь телами, не желая разрывать этот контакт ни на миллиметр. Моя голова покоилась на его груди, прислушиваясь к сильному, размеренному стуку его драконьего сердца. Дыхание Юки постепенно выравнивалось. Его рука лениво, ласково перебирала мои каштановые волосы, распутывая влажные пряди.
Ночной горный ветер тихо колыхал уцелевшие золотые занавеси, принося из долины далекий, едва слышный шелест персиковых деревьев и прохладу ручьев.
– Ты чуть не сломал кровать, Государь, – прошептал Юки с легкой, хрипловатой усмешкой.
Я приподнялся на локте, глядя на него сверху вниз. В темноте его небесно-голубые глаза казались глубокими озерами, полными звездного света. На его бледной груди красовались яркие багровые засосы и следы моих зубов – новые метки, смывшие следы божественных цепей.
– Я построю новую. Из небесного железа, если понадобится, – ответил я, наклоняясь и легко целуя его в кончик носа.
Юки тихо фыркнул, но в следующую секунду его взгляд стал серьезным. Его пальцы скользнули к моей шее, осторожно касаясь теплой кожи:
– Охкван не оставит это просто так. Он потерял Долину Обезьян. Потерял контроль надо мной. Когда вести дойдут до Небесного Престола, он бросит сюда богов первого круга.
Я накрыл его ладонь своей рукой, переплетая наши пальцы. Черно-золотой браслет на его запястье слабо отозвался теплом.
– Пусть бросает, – твердо сказал я, и в моих янтарных глазах не было ни капли страха. – Мой народ свободен. Мои друзья стоят на стенах. Мои доспехи Ёнпё со мной.
Я наклонился к самому его лицу, касаясь своими губами его губ:
– А главное – мой дракон снова рядом. Мы уже сжигали их чертовы Небеса однажды, Юки. Если понадобится – мы сожжем их дотла во второй раз.
Юки посмотрел на меня, и на его прекрасном, фарфоровом лице расцвела та самая опасная, хищная улыбка истинного Небесного Дракона, перед которой когда-то трепетали армии небожителей.
– До самого пепла, мой Царь, – прошептал он, притягивая меня обратно в свои объятия. – До самого пепла.