Я любил тебя больше.
Багряный закат и горечь запретных чувств
Коноха только начинала дышать полной грудью. Деревня росла, строилась, и запах свежего дерева смешивался с ароматом цветущей вишни. Но для Мито Узумаки этот мир всё ещё казался чужим, несмотря на статус невесты Первого Хокаге. Она часто смотрела в зеркало, сжимая в кулаках пряди своих длинных, ярко-алых волос. Ей казалось, что они — проклятие, напоминание о пролитой крови и её инаковости. В стране Водоворота это было знаком силы, но здесь, среди Сенджу и Учих, она чувствовала себя экзотическим цветком, вырванным из земли.
– Снова ты за старое, Мито, – раздался низкий, хрипловатый голос за её спиной.
Она вздрогнула и обернулась. В дверях её комнаты стоял Мадара. Он выглядел как всегда: гордый, мрачный, с копной иссиня-черных волос, которые, в отличие от её собственных, казались ей воплощением ночного спокойствия.
– Они слишком яркие, Мадара, – прошептала она, опуская глаза. – Как кровь на снегу. Тобирама смотрит на меня так, будто я — ходячая печать, а Тока… она добра, но я вижу, как она кривится, когда я распускаю волосы.
Мадара сделал шаг в комнату. Его присутствие всегда заполняло всё пространство, вытесняя тревоги или, наоборот, обостряя их до предела.
– Тобирама — идиот, который видит только техники и политику, – отрезал Учиха. – А Тока просто не понимает, что такое настоящая мощь. Твои волосы — это пламя, Мито. Не смей их ненавидеть.
Мито слабо улыбнулась. Мадара, Хаширама и она были неразлучны с детства, но именно с Мадарой ей иногда было проще говорить о своих демонах. Хаширама всегда стремился окружить её теплом и светом, он был её солнцем, её будущим мужем, но Мадара… Мадара понимал тьму.
Позже в тот же день, прогуливаясь по главной улице, Мито столкнулась с Тобирамой и Токой. Они стояли у строящейся резиденции и о чем-то ожесточенно спорили. Завидев Мито, Тобирама нахмурился, а Тока натянуто улыбнулась.
– Снова была в квартале Учиха? – без предисловий спросил Тобирама. Его алые глаза, такие же красные, как волосы Мито, но холодные, как лед, впились в её лицо.
– Я навещала старого друга, – спокойно ответила Мито, хотя внутри всё сжалось от его тона. – Мы с Мадарой знакомы дольше, чем ты можешь себе представить.
– Этот «друг» смотрит на тебя так, будто хочет сжечь весь мир, чтобы ты осталась в пепле одна, – прошипел Тобирама. – Хаширама слишком слеп и добр, он верит в братство. Но мы с Токой видим, Мито. Мадара одержим. Тебе стоит держаться от него подальше ради безопасности деревни и твоего брака.
– Ты преувеличиваешь, – вмешалась Мито, чувствуя, как закипает обида. – Мадара верен Хашираме. Он помог построить это место.
Тока положила руку ей на плечо, её голос звучал мягче, но в нем слышалась сталь:
– Мито, дорогая, ты слишком доверчива. Ты видишь в людях только хорошее, но Учихи… они любят слишком сильно. И эта любовь разрушительна. Подумай о Хашираме. Он любит тебя всем сердцем, не давай повода для сплетен.
Мито вырвала плечо и ускорила шаг. Ей было душно. Все вокруг пытались решать за неё, что ей чувствовать и с кем говорить. Хаширама, когда она пыталась обсудить это с ним вечером, лишь рассмеялся своим громогласным, искренним смехом и приобнял её за талию.
– Ох, Мито! Тобирама просто ворчун, ты же знаешь. А Мадара… он мой лучший друг. Он никогда не сделает ничего, что могло бы навредить нам. Не бери в голову.
Но Мито не могла не брать в голову. В ту ночь ей не спалось. Чувство неприкаянности и странное напряжение, витавшее в воздухе, привели её к окраине деревни, туда, где стоял дом главы клана Учиха. Она не знала, зачем идет туда, просто ноги сами несли её к единственному человеку, который не пытался её «исправить» или «защитить» от самой себя.
Мадара сидел на веранде, глядя на луну. Перед ним стоял кувшин с сакэ, но он казался абсолютно трезвым.
– Пришла пожаловаться на Сенджу? – спросил он, не оборачиваясь.
– Пришла просто… побыть в тишине, – Мито опустилась на деревянный настил рядом с ним.
Они молчали долго. Ветер шелестел листвой, а свет луны делал кожу Мито почти прозрачной, фарфоровой. Мадара внезапно повернулся к ней, и она увидела в его глазах не привычный шаринган, а нечто гораздо более опасное — чистую, неразбавленную боль и жажду.
– Ты ведь знаешь, что они говорят, – тихо произнес Мадара. – Тобирама прав в одном. Я действительно ненавижу этот союз.
– Мадара, мы уже обсуждали это… – начала было Мито, но он перебил её, подавшись вперед.
– Нет, мы никогда не обсуждали правду. Хаширама получил всё: деревню, признание, мир. И теперь он получает тебя. Ту, которую я любил еще тогда, когда мы бросали камни в реку.
– Ты… – Мито замерла, её изумрудные глаза расширились. – Но ты никогда не говорил.
– А разве это имело значение? Ты смотрела на него так, будто он — начало и конец твоего мира. А я был просто тенью, – Мадара горько усмехнулся и внезапно протянул руку, касаясь её волос. – Твои волосы… они не как кровь. Они как закат, который я хочу остановить навсегда.
В этот момент что-то внутри Мадары надломилось. Годы сдержанности, годы наблюдения за тем, как женщина его мечты улыбается другому, рухнули под тяжестью момента. Он притянул её к себе рывком.
– Мадара, нет, мы не можем… – выдохнула Мито, упираясь ладонями в его грудь, но её голос дрогнул.
– Он не оценит тебя так, как я, – прошептал Мадара прямо ей в губы. – Он любит идею мира, Мито. А я люблю тебя. Каждую твою проклятую красную прядь.
Его поцелуй был не ласковым, как у Хаширамы, а требовательным, обжигающим, полным отчаяния. Мито должна была оттолкнуть его, должна была уйти, но странное чувство собственной ненужности в мире Сенджу и долгие годы подавляемого восхищения силой Учихи сковали её волю. Она ответила.
Мадара подхватил её на руки и перенес внутрь дома. В темноте его комнаты всё казалось нереальным, словно дурной сон или наваждение. Он действовал быстро, словно боясь, что если остановится хоть на секунду, здравый смысл вернется и прогонит его.
Когда его руки коснулись её кожи, Мито вскрикнула, но он заглушил крик новым поцелуем. В этом акте не было нежности свадебной ночи, которую она представляла с Хаширамой. Это была битва, стихия, разрушение. Мадара брал её так, словно заявлял права на территорию, словно пытался выжечь имя Хаширамы из её памяти своим собственным.
Мито чувствовала острую боль, когда он лишил её невинности, став первым мужчиной в её жизни, вопреки всем законам и обещаниям. Она вцепилась ногтями в его плечи, и её алые волосы рассыпались по подушкам, смешиваясь с мраком его комнаты. В этот момент она ненавидела его и одновременно чувствовала странное, извращенное облегчение — наконец-то кто-то увидел её настоящую, не символ клана, не невесту лидера, а женщину, способную на грех.
Когда всё закончилось, в комнате воцарилась тяжелая, удушливая тишина. Мадара лежал рядом, тяжело дыша. Его взгляд был прикован к потолку. В его душе бушевал шторм: триумф смешивался с ледяным ужасом от содеянного. Он предал друга. Он осквернил то, что считал священным.
– Уходи, – хрипло сказал он, не глядя на неё.
Мито поднялась, дрожащими руками поправляя одежду. Её тело ныло, а внутри образовалась пустота. Она посмотрела на Мадару — великого воина, который сейчас выглядел надломленным.
– Почему? – только и смогла спросить она.
– Потому что теперь ты всегда будешь знать, – Мадара повернул к ней голову, и в его глазах блеснули слезы, которые он никогда не позволил бы себе пролить при свете дня. – Даже когда ты будешь стоять у алтаря с ним, ты будешь помнить, что первым был я. Это моя единственная победа, Мито. И моё вечное проклятие.
Мито вышла из его дома, когда небо начало светлеть, окрашиваясь в предрассветный серый цвет. Она шла по пустым улицам Конохи, чувствуя себя призраком.
Вернувшись в свои покои, она первым первым делом подошла к зеркалу. Она выглядела так же, как вчера. Те же изумрудные глаза, та же бледная кожа. Но она знала, что внутри всё изменилось.
Через час к ней заглянула Тока. Она подозрительно оглядела Мито, задержав взгляд на её помятом виде и странном блеске в глазах.
– Ты какая-то бледная, Мито. Плохо спала? – спросила она, скрестив руки на груди.
– Просто… кошмары, – ответила Мито, отворачиваясь к окну.
– Смотри, чтобы эти кошмары не вышли боком, – бросила Тока, выходя из комнаты. Она чувствовала запах Учихи, тонкий аромат древесного угля и благовоний, который исходил от одежды Мито, но промолчала. Пока что.
Мито прижала ладони к лицу. Она знала, что Хаширама никогда не узнает правды — Мадара будет молчать из гордости и стыда, а она… она похоронит этот секрет так глубоко, как только сможет. Но каждый раз, глядя на свои красные волосы, она теперь будет вспоминать не кровь клана Узумаки, а ту ярость и страсть, с которой Мадара Учиха разрушил её мир, оставив на сердце незаживающий рубец.
Она стала частью Конохи по-настоящему только сейчас — через грех, ложь и общую тайну, которая навсегда связала её с врагом её новой семьи. И в этой тьме она, наконец, перестала ненавидеть свой цвет волос. Теперь они напоминали ей о пламени, которое выжгло в ней прежнюю доверчивую девочку.