Вторая жизнь
Обет на грани вечной мерзлоты
Заброшенные соляные копи Бриндизи напоминали разверзнутую пасть древнего чудовища, чьи каменные зубы покрылись трупным налетом.
Здесь, на глубине трехсот локтей под иссушенными холмами восточной провинции, воздух был неподвижен, тяжел и горек. Он оседал на языке привкусом едкой щелочи, гнилой болотной тины и серы. Белоснежные кристаллы каменной соли, когда-то кормившие половину империи, теперь сочились липкой, чернильно-черной слизью. Она медленно капала со сводов штолен, разъедая базальтовые подпорки, с шипением испаряясь в темноте и наполняя подземные галереи невидимым, смертоносным туманом — спорами Бездны.
В огромной центральной каверне, некогда служившей соляным складом, гудели десятки ритуальных жаровен из черненого чугуна.
В них не было дров. В жаровнях корчились, сгорая заживо, полурастворенные тела бродяг и беглых каторжников, чья жизненная сила выкачивалась через тонкие медные трубки прямо в центр зала. Там, на возвышении из полированных черепов, пульсировал исполинский нарост размером с двухэтажный дом. Это было Сердце Чумного Гнезда — органический кокон из переплетенных вен и гнилостных наростов, внутри которого вызревала чистейшая эссенция «Черного поветрия».
Вокруг кокона суетились десятки фигур в белых балахонах с вышитыми на груди золотыми глазницами, истекающими багровыми слезами. Фанатики Ордена Небесного Ока монотонно читали молитвы на мертвом наречии Древней Эпохи.
– Еще два приношения! – визгливо командовал верховный прелат Малахия, чье лицо было скрыто золотой маской с тремя прорезями для глаз. – Насыщайте споры! Завтра на рассвете караваны с солью отправятся в Оверн и Солярис! Солнце выжжет нечистых, а праведники унаследуют руины!
Ни один из сектантов не успел отозваться.
Воздух в глубине штольни не просто похолодел — он остекленел.
Капли черной слизи, падавшие с потолка, замерли на лету, превратившись в крошечные обсидиановые бусины. Тяжелый, смрадный туман осел на плиты пола седым, колючим инеем.
А затем своды пятисотлетней шахты содрогнулись от звука, похожего на одновременный залп сотни осадных орудий.
*Гр-р-рах!*
Трехметровая дубовая преграда, укрепленная стальными балками и зачарованная против таранных ударов, разлетелась в щепки. Окованые железом обломки весом в добрый десяток пудов просвистели над залом, сминая культистов и разнося жаровни в груды смятого металла.
Из клубящейся снежной пыли, поднявшейся на месте ворот, шагнул кошмар полярных пустошей.
– Во славу дома Грейс! – раскатился под землей громовой рык, от которого со сводов посыпалась каменная крошка.
Роберт Грейс не крался в темноте. Он ворвался в логово культистов, словно сорвавшийся с горного пика ледник.
Двадцатидвухлетний полярный исполин был страшен в своей первобытной ярости. Его доспехи из темной закаленной стали пылали свирепым лазурным огнем — ледяная аура рыцаря Севера ревела вокруг его тела сплошным вихрем, превращая попадавшие в нее споры в безвредную пыльцу. В его руках гигантский двуручный палаш, для подъема которого обычным солдатам требовались двое оруженосцев, казался невесомой ивовой ветвью.
– Еретики! – взвизгнул Малахия, вскидывая посох с навершием из кости бездонного червя. – Убейте его! Залейте кислотой!
Дюжина храмовых инквизиторов — мутантов, чьи тела были перекроены темной алхимией до потери человеческого облика, — с нечеловеческой скоростью метнулась навстречу рыцарю. Из их расщепленных предплечий вырвались костяные лезвия, капающие ядом.
Роберт даже не сбавил шаг.
Его палаш описал идеальную горизонтальную дугу. Удар был нанесен с такой чудовищной кинетической мощью, помноженной на сжатый мороз, что воздух перед клинком со свистом лопнул.
*Хрясь!*
Первые трое мутантов не просто были разрублены пополам — их тела мгновенно остекленели от перепада температур и разлетелись на сотни мерзлых осколков, не успев пролить на землю ни единой капли крови. Не останавливая инерции, юноша крутанулся на пятке, впечатывая подкованный шипами сапог в грудь четвертого нападавшего.
Раздался влажный треск пробитой грудины; культист пролетел тридцать шагов и с глухим ударом расплющился о соляную стену, осыпавшись вниз мешком переломанных костей.
– Это все, на что вы способны, крысы подвальные?! – взревел Роберт, круша врагов с диким, пьянящим восторгом берсерка.
Он помнил каждую секунду кошмарного видения в архиве. Помнил эшафот, топор и мокрое рубище сестры. Каждый удар его чудовищного клинка был актом искупления — яростным, беспощадным, смывающим грязь прошлого с чести рода.
Сзади к нему попытался подкрасться чернокнижник с кривым кинжалом, сотканным из черного дыма. Но прежде чем клинок коснулся латных сочленений рыцаря, из бокового тоннеля хлестнула струя ослепительного, ревущего алого пламени.
Тьма взорвалась огнем.
– Смотри по сторонам, полярный медведь! – раздался звонкий, насмешливый девичий голос, перекрывший вой горящих фанатиков.
В каверну, оставляя за собой дорожки из кипящего шлака, ворвалась Эмилия Каслан.
Шестнадцатилетняя воительница Юга, младшая сестра-близнец Адриана, двигалась в бою с хищной, танцующей грацией саламандры. Ее черные волосы были стянуты в тугой узел на затылке, фиолетовые глаза горели бешеным азартом, а два коротких искривленных ятагана в ее руках казались полосами расплавленного золота. Рыцарь ауры пламени врубилась в ряды жрецов, превращая их белые балахоны в погребальные костры.
За ее спиной клином шли две сотни южных гвардейцев в медных кирасах, вооруженные длинными огнеметами и зачарованными пиками.
– Не указывай мне, поджигательница! – осклабился в ответ Роберт, снося голову очередному жрецу обратным взмахом палаша. – Я оставил эту тварь тебе специально, чтобы твои мальчики не замерзли в наших широтах!
– Очень любезно с твоей стороны! – парировала Эмилия, перекатом уходя от плевка кислотой и вспарывая брюхо мутанту слитным ударом обоих клинков. – Зачистить периметр! Ни одной споре не дать выйти наружу!
Бой превратился в слаженную, методичную бойню.
С одной стороны врагов перемалывал абсолютный полярный мороз Роберта, ломавший сталь и промораживающий кости насквозь; с другой — бушевало очистительное южное пламя Эмилии, выжигавшее ядовитую плесень дотла.
И посреди этого ада из огня, льда и рвущейся плоти в зал медленно, неслышно вошла истинная хозяйка этой ночи.
Эстелла Грейс ступала по каменным плитам с таким царственным спокойствием, словно шла по галереям зимнего дворца.
Ее охотничий костюм из белой кожи василиска оставался безупречно чистым. Ни единого пятна гари, ни единой капли чужой крови. Светло-голубые волосы мерцали в полумраке пещеры ровным, потусторонним фосфорическим светом. В ее опущенной правой руке лежал обнаженный «Инеистый шип» — тонкое лезвие из небесной стали вибрировало, издавая тонкий, поющий звук голодной стали.
Малиновые глаза шестнадцатилетней девушки были неподвижны. В них не было ярости Роберта. Не было азарта Эмилии.
Там была лишь чистая, кристальная пустота абсолютного приговора.
– Ты… – прелат Малахия попятился к пульсирующему кокону Чумного Гнезда, спотыкаясь о тела своих павших братьев. Золотая маска на его лице треснула, из-под нее текла сукровица. – Чудовище с Севера… Фальшивая святая предупреждала нас… Ты пришла осквернить святилище Рассвета!
– Ваши рассветы всегда пахли гнилью, прелат, – ровно произнесла Эстелла.
Ее голос не был громким, но он мгновенно перекрыл грохот битвы, заставив уцелевших культистов в ужасе замереть.
– Вы хотели выпустить мор. Вы хотели отравить колодцы трех провинций, чтобы продавать людям фальшивое спасение за их жизни и земли. Вы хотели подвести империю к порогу моей плахи.
Она сделала еще один шаг вперед.
Под ее подошвами камень вздыбился и мгновенно побелел. Морозная волна хлынула от ее ног во все стороны концентрическими кругами. Жаровни культистов потухли окончательно, покрывшись ледяными панцирями толщиной в локоть.
– Время вашего торга вышло, – тихо сказала девушка.
– Активировать Сердце! – в исступлении взвыл Малахия, вонзая костяной посох прямо в пульсирующую плоть чумного кокона. – Пожирай нас! Пожирай этот город! Выпусти скверну на свободу!
Кокон Бездны отозвался чудовищным, утробным стоном.
Черные вены на его поверхности вздулись до предела. Нарост лопнул в дюжине мест, и наружу хлынул поток концентрированного, кипящего чумного тумана — миллионы смертоносных спор, способных уничтожить целый мегаполис за несколько минут. Они взметнулись к сводам каверны, стремясь прорваться через вентиляционные шахты на поверхность земли.
Роберт выругался, вскидывая меч, а Эмилия побледнела, понимая, что пламени ее солдат не хватит, чтобы перекрыть такую площадь:
– Эсти! Купол! Оно уйдет в город!
– Не уйдет, – прошептала Эстелла.
Она не стала поднимать клинок.
Она просто развела руки в стороны и медленно, плавно закрыла глаза.
Перстень Хранителя Пустоты на ее пальце вспыхнул сапфировым светом такой силы, что тени в зале исчезли.
– Духи Семи Ледников, – зазвучал ее голос, обретая силу прибоя замерзшего океана. – Те, кто спал до первого рассвета. Услышьте голос крови Грейс. Я требую Абсолютный Ноль!
Воздух в каверне перестал существовать.
Это не было обычным похолоданием. Это было исчезновение самого понятия тепла на физическом уровне.
Свет ритуальных факелов не просто погас — само пламя замерзло, превратившись в твердые, граненые рубиновые кристаллы, которые с тихим звоном посыпались на пол.
Клубящееся облако спор Бездны, рванувшееся к сводам, застыло на половине движения. Черный туман кристаллизовался прямо в воздухе, превратившись в миллиарды крошечных лазурных льдинок, сверкающих в мертвом свете зала, словно звезды в безлунную ночь.
Исполинский кокон Чумного Гнезда замер.
Его черная, пульсирующая плоть на глазах потеряла цвет, побелела, остекленела и покрылась глубокими, звенящими трещинами. Древняя скверна, спавшая в чреве земли тысячелетиями, была проморожена до самого атомарного ядра за три удара человеческого сердца.
Эстелла открыла глаза.
Ее малиновые зрачки светились первородным лазурным огнем. Девушка плавно вскинула «Инеистый шип» и щелкнула ногтем по лезвию клинка.
Тонкий, хрустальный звон стали прокатился по залу.
Этот звук стал спусковым крючком.
Кокон Бездны, достигавший десяти саженей в высоту, верховный прелат Малахия, застывший с поднятым посохом, и все остатки оскверненного алтаря одновременно разлетелись на миллионы сверкающих, абсолютно безвредных ледяных осколков.
Они осыпались на базальтовые плиты шуршащим алмазным снегом, укрывая поле недавней битвы чистейшим, сияющим ковром.
Никакой скверны. Никакой чумы. Ни единого микроба Бездны не осталось в живых.
Только первородная чистота полярного ледника, затопившая подземные соляные копи.
Роберт медленно опустил свой исполинский меч, шумно выдохнув облако пара. На его лице играла широкая, торжествующая усмешка:
– Чистая работа, сестренка. Ни один лекарь в империи не сделал бы лучше.
Эмилия Каслан вложила ятаганы в ножны, подошла к Эстелле и с нескрываемым благоговением покачала головой:
– Ты пугаешь меня, леди Грейс. Клянусь Южным хребтом, если бы ты захотела заморозить солнце, оно бы послушно покрылось коркой льда.
– Солнце нам еще пригодится, Эмилия, – едва заметно улыбнулась Эстелла, убирая «Инеистый шип» в ножны. Ее дыхание было ровным: после прорыва духовных каналов в цитадели ее тело больше не страдало от откатов. Первородный Хлад признал ее своей абсолютной госпожой. – Как обстановка на внешнем кольце?
– Мои разведчики доложили полчаса назад, – ответила воительница. – Все тайные выходы перекрыты. Культисты в долине перебиты без шума. Город Бриндизи даже не понял, что стоял на краю вымирания. Они проснутся утром, пойдут на свои базары и будут славить чистое небо, не зная, чьей кровью куплен этот день.
– Так и должно быть, – тихо произнесла Эстелла, оглядывая сверкающую хрустальную каверну. – Настоящие победы куются в тишине.
В этот момент со стороны главного въездного тоннеля раздался частый, гулкий стук копыт.
Одинокий всадник несся сквозь штольни с безумной, самоубийственной скоростью, не щадя коня на скользких соляных плитах.
Солдаты Эмилии мгновенно подняли пики, но Роберт вскинул ладонь:
– Отставить. Это свой.
Конь — вороной жеребец чистейшей имперской породы — вылетел на ледяную арену бывшего алтаря, взрывая копытами мерзлый наст. Жеребец тяжело хрипел, его бока были покрыты белой мыльной пеной, глаза налились кровью от бешеной скачки без отдыха.
Всадник соскочил с седла еще до того, как конь окончательно остановился.
Адриан.
Шестнадцатилетний командир Тайной стражи империи выглядел так, словно прорвался сквозь самое пекло чистилища.
Его темно-фиолетовый мундир был заляпан грязью осенних трактов и высохшей кровью. На левой скуле чернел глубокий свежий порез, черные волосы спутались от ветра, но фиолетовые глаза горели темным, лихорадочным, безумным огнем. Он не спал трое суток. Он загнал насмерть четырех сменных скакунов на заставах, преодолев расстояние от столицы до Бриндизи за невероятные, невозможные для смертного человека сроки.
Юноша даже не взглянул на свою сестру Эмилию. Он не посмотрел на исполинского Роберта, стоящего посреди поверженных врагов.
Его взгляд нашел Эстеллу.
Увидев ее — стоящую посреди алмазной пыли, невредимую, спокойную, живую, в чистом белом одеянии, — Адриан на долю секунды покачнулся, словно из его тела выдернули железный стержень, державший его на ногах эти дни.
– Эсти… – сорвалось с его пересохших, потрескавшихся губ.
Он сделал шаг к ней, споткнулся о ледяную глыбу, но удержал равновесие. Его руки, затянутые в черные кожаные перчатки, мелко дрожали.
Роберт нахмурился, его рука легла на рукоять палаша, но, взглянув в лицо Каслана — в это лицо, полное нечеловеческой муки, страха за ее жизнь и слепого облегчения, — великан медленно убрал ладонь со стали. Второй брат вздохнул, переглянулся с понимающе усмехнувшейся Эмилией и тихо бросил своим гвардейцам:
– На выход. Проверим верхние горизонты шахты. Здесь… слишком холодно даже для меня.
Эмилия махнула рукой южным мечникам, уводя их в боковые тоннели.
Через минуту в огромной подземной каверне, превращенной в хрустальный дворец из застывшего льда и соли, остались только двое.
Эстелла стояла неподвижно, глядя на тяжело дышащего юношу.
– Ты загнал коня, лорд Каслан, – негромко, с едва уловимой мягкостью произнесла она. – Мы закончили операцию тридцать минут назад. Чумное Гнездо уничтожено. Ни одна спора не вырвалась наверх.
– Плевать на коня, – прохрипел Адриан.
Он подошел ближе. Еще три шага. Два. Один.
Он остановился так близко, что Эстелла почувствовала исходящий от него запах: запах конского пота, холодной стали, пороховой гари и того самого горького, несмываемого пепла столичных интриг.
– Плевать на коня, – повторил он, и его голос сорвался, превратившись в сдавленный шепот. – Я получил донесение о масштабах культа на полпути к Бриндизи. Мне сказали, что здесь древняя реликвия Бездны. Что шахты заминированы алхимическим огнем… Я думал… я опоздал. Снова.
В его фиолетовых глазах плеснулся тот самый первобытный кошмар, который преследовал его каждую ночь его второй жизни.
– Я скакал сюда и молил всех демонов преисподней… чтобы они забрали мою душу, мою плоть, все, что у меня есть… лишь бы ты была жива. Лишь бы не увидеть тебя… мертвой.
– Я жива, Адриан, – тихо сказала девушка.
Она медленно подняла руку, сняла перчатку и коснулась его щеки. Ее пальцы были прохладными, но это прикосновение обожгло юношу сильнее любого пламени. Он вздрогнул, закрыв глаза, и судорожно прижался щекой к ее ладони, словно путник, умирающий от жажды в пустыне и наконец нашедший каплю чистой родниковой воды.
– Как столица? – спросила она.
– Очищена, – выдохнул он, не открывая глаз. – Те трое купцов… их особняки сгорели дотла прошлой ночью. Документы Ордена легли на стол Гелиоса на рассвете. Императорский совет парализован страхом. Они знают, что Тайная стража не подчиняется короне. Они знают, что если они сделают хотя бы шаг против Севера… я вырежу их семьи в их собственных спальнях. Никто… слышишь меня, Эсти? Никто больше не посмеет сплести против тебя заговор.
– Ты взял на себя слишком много чужой крови, глупый мальчик, – покачала головой Эстелла. В ее голосе не было упрека — лишь бесконечная, щемящая печаль. – Ты снова делаешь из себя чудовище в глазах этого мира.
Адриан открыл глаза.
В их фиолетовой глубине больше не было страха. Там горело такое ясное, чистое, всепоглощающее пламя, перед которым отступала любая тьма.
Он медленно опустился перед ней на колени прямо на хрустальные осколки поверженного алтаря.
Не как вассал перед сувереном. Не как провинившийся рыцарь перед судьей.
Как мужчина, чья душа без остатка принадлежала этой девочке изо льда.
– Пусть весь этот мир считает меня чудовищем, – тихо, но с такой силой произнес он, что каждое слово отпечаталось на замерзших соляных стенах вечным заветом. – Пусть меня проклянут священники всех храмов. Пусть мое имя вычеркнут из летописей империи. Мне плевать на этот мир, Эстелла. Он не стоит и одной твоей слезинки.
Он поднял руки и бережно, благоговейно обхватил ее тонкую ладонь своими загрубевшими, перепачканными в дороге пальцами:
– В той жизни я был трусом. Я прятался за долгом, за законами, за волей умирающего отца. Я любил тебя… о боги, как же я любил тебя тогда, но был слишком слаб, чтобы пойти против течения. И эта слабость убила тебя. Она сделала меня твоим палачом.
Его голос дрогнул, но взгляд остался прямым и неколебимым:
– Я не прошу тебя полюбить меня. Я не смею надеяться, что твое сердце когда-нибудь оттает для того, кто стоял на твоем эшафоте. Мне не нужна награда. Мне не нужна твоя милость.
Юноша прижал ее холодную ладонь к своей груди — прямо туда, где под черным сукном мундира бешено, отчаянно билось его живое сердце:
– Но я клянусь тебе здесь. На этих руинах скверны. Перед лицом твоих духов и перед памятью нашей общей смерти.
Он поднял подбородок, глядя прямо в ее малиновые глаза:
– Я проведу рядом с тобой всю свою жизнь, Эстелла. Я буду твоим мечом во тьме. Я буду щитом, о который разобьется любая стрела, пущенная в твою сторону. Если ты прикажешь мне стоять за твоей спиной безымянной тенью — я буду тенью. Если прикажешь сжечь империю дотла — я принесу тебе факел. А если однажды… если однажды ты захочешь прогнать меня прочь… я уйду. Но я останусь у твоих границ, чтобы ни одна тварь не посмела нарушить твой покой.
Он замолчал, затаив дыхание.
Тишина в подземном хрустальном чертоге стала абсолютной. Казалось, замерли даже древние духи земли, внимая клятве, равной которой не слышали эти горы со времен сотворения мира.
Эстелла смотрела на него сверху вниз.
Она видела темные круги под его глазами. Видела шрам на скуле. Чувствовала бешеное, горячее биение его сердца под своей ладонью.
Шесть лет назад, открыв глаза в теле маленькой девочки в холодном чулане цитадели, она думала, что ее сердце замерзло навсегда. Она верила, что в этом мире есть место только для мести, для власти и для холодной, расчетливой силы. Она выстроила вокруг себя стену из вечной мерзлоты, решив, что никогда больше не позволит ни одной живой душе подойти близко к ее растерзанной душе.
Но эта стена рухнула.
Ее сломал отец, стоявший на коленях в ее архиве.
Ее сломал Роберт, заслонивший дитя своим телом.
Ее сломал Вениам, охранявший ее покой ночами.
И окончательно в прах ее развеял этот мальчик. Мальчик, который спустился в ад, выжег собственную плоть и перевернул империю вверх дном лишь ради того, чтобы она могла дышать.
Боль в ее груди — та самая застарелая, фантомная боль от удара топора — внезапно исчезла.
Она не просто притупилась. Она растворилась без следа, словно дурной сон, развеянный первыми лучами настоящего рассвета.
Эстелла медленно опустилась на колени перед ним.
Она оказалась лицом к лицу с Адрианом. Их дыхание смешалось в морозном воздухе, превращаясь в единое полупрозрачное облачко пара.
– Ты всегда был глупцом, лорд Каслан, – прошептала она, и по ее губам скользнула улыбка — не холодная, не насмешливая, а та самая, о которой он молил все эти долгие, кровавые годы. Светлая. Теплая. Живая.
– Эсти?.. – его дыхание перехватило.
– Кто сказал тебе, что мое сердце мертво? – ее пальцы мягко коснулись его виска, заправляя назад прядь черных волос. – Лед не убивает жизнь, Адриан. Он лишь сохраняет ее до тех пор, пока не придет весна.
Она наклонилась ближе, и ее малиновые глаза вспыхнули мягким, бесконечным светом:
– Я не стану делать из тебя безымянную тень. И мне не нужен слуга, стоящий на коленях в пыли.
Девушка взяла его за руку, заставляя подняться с колен, и встала вместе с ним:
– Если ты хочешь быть со мной… ты будешь стоять рядом. Плечом к плечу. На глазах у всей этой прогнившей империи. Ты будешь править этим миром вместе со мной, Адриан Каслан. Потому что никому другому… я не доверю свою спину.
В глазах юноши блеснули слезы — первые слезы за две его тяжелые, кровавые жизни.
Он не выдержал.
Он шагнул вперед и бережно, словно боясь разбить величайшую святыню мироздания, обнял ее за плечи, прижимая к своей груди. Он уткнулся лицом в шелк ее светло-голубых волос, вдыхая их родной, чистый запах горного снега и морозника.
– Рядом, – хрипло выдохнул он в ее волосы. – Всегда рядом. До последнего вздоха этого мира.
Эстелла закрыла глаза, обняв его в ответ, чувствуя, как его сильные руки укрывают ее от любых бурь, от любых теней прошлого.
Ее восемнадцатая зима, которой она так боялась, больше не несла в себе смерть.
Эшафот был разрушен. Топор палача обратился в прах.
Впереди была целая жизнь — жизнь, вырванная у судьбы собственной сталью, согретая любовью семьи и защищенная клятвой человека, чье сердце билось в унисон с ее собственным.
***
Когда они вышли из зева заброшенных соляных шахт на поверхность земли, над долиной Бриндизи занимался рассвет.
Это было ослепительное, великолепное утро.
Золотые солнечные лучи пробивали легкую предрассветную дымку, заливая холмы мягким теплым светом. Внизу, в трех милях от предгорий, шумел просыпающийся город. Торговцы открывали лавки, рыбаки спускали лодки на воду тихой бухты, а колокола на башнях ратуши вызванивали мирную заутреню. Ни один человек там, внизу, не знал, что этой ночью они стояли на краю гибели.
На широком плато у входа в шахты стояли войска.
Две сотни огненных рыцарей Юга и сотня «снежных призраков» Севера выстроились единым, монолитным строем. Мечи были опущены, знамена — алое с золотым соколом Касланов и серебряное с терновником Грейсов — мирно полоскались на свежем морском ветру, касаясь друг друга шелковыми краями.
Впереди строя стоял Роберт, опираясь на свой исполинский меч, как на посох.
Рядом с ним Эмилия отвязывала поводья своего боевого жеребца.
Увидев выходящих из тоннеля Эстеллу и Адриана, Роберт окинул их долгим, внимательным взглядом. Он увидел, как пальцы сестры легко, спокойно покоятся на предплечье юного командира Тайной стражи. Увидел, как изменилось лицо Каслана — с него исчезла та страшная, загнанная мертвенность, уступив место несокрушимой, спокойной силе истинного защитника.
Великан медленно выдохнул, и на его обветренном лице расплылась широкая, белозубая улыбка.
– Ну что, палач? – пророкотал Роберт, вскидывая палаш на плечо. – Готов держать ответ перед отцом? Он обещал спустить с тебя шкуру, если ты хоть на волос опоздаешь к завтраку в цитадели.
Адриан не опустил глаз. Юноша расправил широкие плечи, и в его фиолетовых зрачках впервые за долгие годы блеснула открытая, дерзкая уверенность мастера меча:
– Пусть попробует, лорд Роберт. Теперь, чтобы добраться до моей шкуры… герцогу придется сначала спросить разрешения у вашей сестры.
Эмилия звонко, заливисто расхохоталась, хлопнув себя по латным набедренникам:
– О боги! Мой мрачный братец научился шутить! Этот день точно войдет в летописи!
Эстелла посмотрела на брата, на смеющуюся подругу, на ряды застывших в салюте воинов двух величайших домов континента.
Затем она перевела взгляд на горизонт.
Там, далеко на севере, за цепью синеющих предгорий, вздымались в небо белоснежные пики Драконьей Глотки. Там ждал ее отец. Ждал брат Вениам. Ждал ее родной, непобедимый дом, готовый принять в свои стены нового защитника.
Ветер с моря взметнул ее светло-голубые волосы, ласково коснувшись щеки.
– По коням, – скомандовала шестнадцатилетняя госпожа Севера.
Ее голос звучал ясно, уверенно и светло, возвещая начало новой эры — эры, где зима больше не несла в себе погибель, а стала надежным щитом для тех, кто обрел право на рассвет.