← Назад к обзору

Вторая жизнь

Хрусталь, познавший оттепель

Золотые шпили столицы медленно омывало холодное, непривычно ясное утро.

Впервые за много десятилетий над Солярисом не висело душное, липкое марево, пахнущее пылью южных предгорий и приторными храмовыми курениями. Воздух, очищенный полярным бураном Эстеллы, звенел, словно натянутая струна арфы. На белых мраморных набережных реки Орегон, где обычно ранним утром суетились крикливые торговцы рыбой и заморскими шелками, стояла благоговейная, почти молитвенная тишина.

Столица приходила в себя.

Она не стонала от ужаса, как это бывало после набегов кочевников или вспышек мора. Она дышала — глубоко, осторожно, расправляя сведенные судорогой легкие.

Разлом на Великой Арене был запечатан наглухо. Трехсотметровая толща полярного глетчера, вбитая рукой юной госпожи Грейс в самое чрево расколотой скалы, излучала мягкое сапфировое сияние. Магистры школы Земли и высшие геоманты империи, созванные к полуночи Регентским советом, лишь разводили руками в священном трепете: структура льда срослась с коренным гранитом так прочно, словно была заложена туда самими богами-демиургами в день сотворения мира. Тьма захлебнулась в собственной утробе.

Слухи в Солярисе распространялись быстрее степного пожара, но теперь в них не было яда.

В харчевнях Нижних террас, где еще неделю назад шептались о «северных людоедах» и «проклятой дочери герцога, пьющей кровь матерей», теперь говорили совсем иначе. Старые ветераны легионов, видевшие прорыв Бездны своими глазами, стучали глиняными кружками по дубовым столам, до хрипоты споря о том, как шестнадцатилетний Роберт Грейс рассек чудовищное щупальце одним взмахом двуручника, закрывая своим телом маленькую принцессу. Торговцы сладостями вырезали из леденцового сахара фигурки белых ласточек и полярных соколов — дети столичных патрициев с криками носились по садам, бросая в фонтаны ледяные крошки и играя в «хранительницу Зимы».

Дом Грейс больше не был пугалом для южан. Он стал их щитом.

В малом восточном павильоне дворцового комплекса, отведенном для делегации Севера, царил строгий порядок.

Здесь не было придворной роскоши. Максимиан лично приказал слугам вынести из комнат золоченые безделушки, курильницы с жасмином и тяжелые бархатные портьеры, оставив лишь светлое полированное дерево, свежие простыни из сурового полотна и открытые нараспашку окна, в которые вливался свежий речной бриз.

– Подписи скреплены кровью и золотом, – Вениам вошел в гостиную, держа в руках тяжелый кожаный тубус с императорскими печатями.

Первый наследник был одет в строгий темно-серый колет без единого украшения, кроме родовой запонки с терновником. Его аристократическое лицо осунулось за эти бессонные сутки, но в малиновых глазах играло тихое, победное пламя.

– Гелиос подписал все статьи без единой правки, – продолжил юноша, опуская тубус на круглый стол перед отцом. – Право чеканки собственной полярной кроны. Полный иммунитет северного купечества от таможенных податей на всех заставах империи. И главное — ни один имперский полк не имеет права переступить перевалы Драконьей Глотки без письменного разрешения правящего герцога Грейс.

Максимиан, сидевший в кресле с оселком в руках, медленно провел камнем по лезвию своего черного палаша. Металл издал тонкий, басовитый звон.

– Он не мог поступить иначе, – глухо произнес владыка Севера. – Мальчишка понял, над какой пропастью танцевал эти четыре года. Если бы мы отступили, сегодня столицей правила бы не династия Соллярис, а ползучие твари из чрева Иллианы.

– Где Роберт? – спросила Эстелла.

Она сидела у широкого мраморного подоконника, поджав под себя одну ногу. На ней было простое дорожное платье из тонкой небесно-голубой шерсти, волосы свободно струились по плечам, перехваченные лишь серебряной лентой. На коленях девочки дремал ледяной горностай, изредка поводя маленькими ушками во сне.

Вениам едва заметно усмехнулся — редкая, почти забытая улыбка тронула его тонкие губы:

– Наш несокрушимый медведь сейчас терпит самое тяжелое поражение в своей воинской карьере.

Эстелла приподняла бровь:

– На него напали?

– Хуже, Эсти. На него напала пятилетняя принцесса Анджелина, – ответил старший брат. – Она сбежала из детских покоев на рассвете, пробралась мимо охраны и застала Роберта на плацу, когда он отрабатывал форму с мечом. Теперь он сидит в саду у пруда с карпами, держит ее на плечах и боится пошевелиться, чтобы не сломать это золотое создание. А ее гувернантки издали молятся богам, чтобы великан не уронил дитя в воду.

Максимиан коротко хмыкнул в бороду, и морщины вокруг его суровых глаз разгладились.

Герцог отложил точильный камень, поднялся на ноги и подошел к окну, где сидела дочь. Его огромная рука в кожаной митенке легла на ее плечо. Прикосновение было невероятно бережным — так касаются тончайшего горного хрусталя, боясь оставить на нем хоть малейшую царапину.

– Мы уезжаем завтра на рассвете, Эстелла, – тихо сказал отец. – Обозы с зерном уже тронулись на север по центральному тракту. Лорды предгорий склонили головы. Мы сделали то, за чем пришли. Тебе пора домой. В цитадель. Там ты будешь в безопасности.

Эстелла посмотрела в окно.

Внизу, между белыми стенами дворцового парка, блестели фонтаны. Город жил своей суетной, исцеляющейся жизнью. Но на сердце девочки было тревожно.

Боль в ее душе, выжженная воспоминаниями о первой жизни, о шелковых петлях и холодном эшафоте, за эти дни не исчезла. Но лед, которым она заливала эту боль все последние шесть лет, дал глубокую, незаметную трещину.

Ее отец держал ее за плечо не как обузу, погубившую его жену, а как величайшую драгоценность своей жизни. Ее братья были готовы утопить континент в крови по ее первому слову. Принцесса Анджелина, чья гибель когда-то стала поводом для ее казни, была жива, невредима и звенела детским смехом в саду.

Прошлое рассыпалось, словно сухой песок.

Но оставался один человек. Тот, чье имя отзывалось в ее груди странным, пульсирующим узлом из ярости, застарелой обиды и… чего-то нового, пугающего своей хрупкостью.

– Я должна выйти в город, отец, – негромко произнесла Эстелла, ссаживая сонного горностая на подоконник.

Максимиан нахмурился, его рука на ее плече напряглась:

– Зачем? Улицы все еще неспокойны. Ищейки Тайной стражи вылавливают недобитых культистов по подвалам.

– Мне нужна лавка аптекаря Мориса на Серебряной набережной, – спокойно солгала девочка, глядя отцу прямо в глаза. – Морозный корень и лунный шалфей. В наших оранжереях на Севере они вымерзли прошлой зимой, а мне нужны ингредиенты для стабилизации каналов призыва. Вениам пойдет со мной.

Старший брат переглянулся с отцом и согласно кивнул:

– Я возьму взвод гвардейцев в штатском, отец. Никакой опасности. Мы вернемся через два часа.

Герцог помедлил, всматриваясь в бледное, решительное лицо дочери, вздохнул и убрал руку:

– Хорошо. Но возьми с собой «Инеистый шип». И… будь осторожна, Эсти. Ты нужна нам. Помни об этом.

– Я помню, отец, – ответила она, и впервые за две жизни ее голос прозвучал почти мягко.

***

На Серебряной набережной действительно пахло сушеными травами и речной свежестью.

Но Эстелла шла не в аптекарскую лавку.

Она знала столицу Солярис лучше любого коренного жителя. В прошлой жизни, будучи отвергнутой затворницей, она годами изучала планы города по старым трактатам в герцогской библиотеке, а затем, став бесправной тенью при дворе, запоминала каждый тайный переход, каждый караульный пост и каждый заброшенный склеп.

Она знала, куда уходят те, кто запятнал себя кровью Бездны.

– Вениам, – остановилась она у развилки узкого переулка, ведущего к глухим каменным складам старого речного порта.

– Да, Эсти? – брат тут же сделал шаг к ней, придерживая плащ, скрывавший рукоять его сабли. Дюжина северных дружинников в серых накидках мгновенно оцепила перекресток, оттесняя редких прохожих.

– Подожди меня здесь, – приказала она.

Юноша помрачнел, его малиновые глаза сузились:

– Куда ты собралась? Там впереди — казармы Тайной стражи. Нижние казематы. Туда даже принц Гелиос спускается только в сопровождении дивизиона личных рыцарей.

– Именно туда мне и нужно.

– Эстелла, нет! – Вениам схватил ее за предплечье. В его голосе зазвенело беспокойство. – Каслан… этот мальчишка невменяем. Ты видела его вчера на арене? Он убил верховного понтифика, вырезал две сотни храмовников, он волок герцогиню Скарлет как падаль! От него разит могилой, Эсти! Он палач. Слуга короны, у которого нет души!

Эстелла медленно повернула голову и посмотрела на руку брата, державшую ее рукав.

Вениам вздрогнул от холода, исходившего от ее ткани, и невольно разжал пальцы.

– У него есть душа, брат, – очень тихо, так, чтобы не слышали дружинники, произнесла девушка. – И эта душа сейчас горит в огне, который он развел ради меня. Жди здесь. Если через колокольный звон я не вернусь — поднимай сотни отца.

Не дожидаясь ответа, она шагнула в сырую прохладу узкого каменного спуска, ведущего под основание речных бастионов.

***

Черный форпост Тайной стражи не имел вывесок или родовых гербов.

Это было массивное приземистое здание из грубого базальта, наполовину вросшее в скалу над рекой. Из его узких решетчатых окон не доносилось ни звука, но воздух вокруг пах железной окалиной, уксусом и крепким карболковым раствором, которым отмывали камень после пыток.

У тяжелой кованой двери стояли двое часовых в глухих масках из вороненой стали. При приближении двенадцатилетней девочки в небесно-голубом платье их руки мгновенно легли на эфесы коротких палашей.

– Прочь, госпожа, – глухо прозвучало из-под железа. – Здесь закрытая зона трибунала короны.

Эстелла не остановилась.

Она не стала обнажать клинок. Она просто подняла правую руку и расправила тонкие пальцы.

На ее ладони вспыхнул и закружился тяжелый жетон из черного метеоритного железа с выбитым на нем гербом ястреба, сжимающего в когтях сломанную шпагу — личный знак дома Каслан, отданный ей Адрианом четыре года назад в запретном архиве цитадели Севера.

Часовые замерли. Их клинки с сухим щелчком вернулись в ножны.

Оба стража одновременно опустились на одно колено, прижав кулаки к каменным плитам порога:

– Приветствуем Держательницу Клейма. Проход открыт.

Тяжелая дверь со скрежетом отворилась вовнутрь.

Внутри царил полумрак. Стены коридора были сложены из циклопических блоков, с потолка сочилась влага. Здесь было холодно, но это был не чистый, живой мороз Севера, а липкий, кладбищенский холод подземелий, в которых годами умирали люди.

Эстелла шла по коридору, ориентируясь на слабое духовное колебание.

Ее связь с духами позволяла видеть мир как сплетение энергетических рек. И сейчас сквозь толщу камня она видела тонкую, изломанную линию багрово-фиолетового пламени — ауру мастера меча, которая билась в глубине форпоста, словно раненая птица в железной клетке.

Она спустилась по винтовой лестнице на самый нижний ярус.

Здесь не было камер для допросов. Это были личные покои командующего — спартанская каменная келья без ковров и украшений. Узкая койка, застеленная армейским шерстяным одеялом, массивный дубовый стол, заваленный донесениями и картами, и железная жаровня в углу, в которой дотлевали серые угли.

Адриан был там.

Он сидел на краю койки, спиной к двери.

На нем не было форменного мундира. Юноша был обнажен по пояс. Его широкие для двенадцатилетнего подростка плечи и спина были покрыты страшной сеткой старых шрамов от учебных клинков и осколков, но прямо сейчас внимание Эстеллы привлекло другое.

Вся левая сторона его тела — от ключицы до самого бедра — была объята ядовитым, чернильно-черным налетом.

Это было проклятие Бездны.

Тот самый трупный яд высшего паразита, который взорвался внутри кокона Иллианы в момент ее смерти. Черные вены под бледной кожей мальчика вздулись, пульсируя и расползаясь отвратительной паутиной. Он держал в правой руке серебряный хирургический нож и бутыль с крепким очищенным спиртом, пытаясь срезать омертвевшую, сочащуюся сукровицей плоть самостоятельно, в полном одиночестве.

Его руки мелко, судорожно дрожали.

На висках блестели крупные капли холодного пота, губы были искусаны в кровь, а дыхание вырывалось из груди хриплыми, надсадными толчками. Он не издавал ни стона — лишь зубы скрипели с такой силой, что казалось, вот-вот раскрошатся.

– Ты делаешь это неправильно, – раздался спокойный голос от порога.

Адриан вздрогнул всем телом.

Его реакция была рефлекторной, вбитой годами смертельных схваток: серебряный нож в его руке развернулся острием вперед, юноша метнулся с койки с текучей скоростью пантеры, готовый вонзить лезвие в горло незваного гостя.

Но на половине движения он замер.

Его фиолетовые глаза, затуманенные лихорадкой и болью, расширились. Нож с тихим металлическим звяканьем выпал из ослабевших пальцев, ударившись о каменный пол.

– Эсти?.. – сорвалось с его потрескавшихся, запекшихся губ.

Он попытался отступить назад, судорожно натягивая на плечи сброшенную черную рубаху, словно пытаясь скрыть от нее свое увечье, свою слабость, свою гниющую плоть:

– Уходи… Зачем ты здесь?.. Охрана… я прикажу повесить этих псов на воротах…

– Твоя охрана пропустила меня по твоему собственному жетону, лорд Каслан, – ответила Эстелла.

Она сделала шаг в комнату и мягко прикрыла за собой тяжелую дверь, отрезая их от внешнего мира.

– Ты с ума сошла! – в голосе юноши прорезалась паника, настоящая, неконтролируемая паника, которой не могли вызвать сотни вражеских клинков. – Здесь скверна Бездны! Она заразна! Один вдох этого гноя — и твои духовные каналы осквернятся! Уходи немедленно! Я сам… я справлюсь! Я прижег половину ран!..

– Сядь, – тихо сказала девочка.

В ее голосе не было крика. Не было ярости. Но в нем прозвучала такая древняя, абсолютная власть суверена, что тело Адриана, привыкшее подчиняться ей на уровне рефлексов еще с прошлой жизни, повиновалось прежде, чем его разум успел воспротивиться.

Он рухнул обратно на край койки, тяжело уронив голову на грудь. Его пальцы судорожно впились в край грубого матраса.

Эстелла подошла ближе.

Она остановилась прямо перед ним. Запах в келье был тяжелым — смесь крови, жженого мяса, спирта и той самой приторной сладости, которая снилась ей в кошмарах о первой казни.

Она опустила взгляд на его изуродованное плечо.

Черная жижа уже подбиралась к сонной артерии. Если бы он продолжил вырезать плоть обычным ножом, паразит добрался бы до его сердца к полуночи, превратив двенадцатилетнего мастера меча в безмозглого упыря.

– Почему ты не позвал имперских лекарей? – спросила она, опускаясь на колени прямо на холодный каменный пол перед ним, чтобы оказаться на одном уровне с его раной.

Адриан горько, сухо усмехнулся, не поднимая глаз:

– Лекарей?.. Гелиос только и ждет повода… чтобы объявить, что его лучший щитоносец заражен скверной. Столичная знать боится меня, Эсти. Если они узнают, что во мне сидит паразит Иллианы… они потребуют сжечь меня на площади Святого Петра. И принц уступит им. Ему больше не нужен свидетель его слабости на арене.

– И ты решил сгнить здесь один?

– Это не имеет значения, – мальчик сжал челюсти так, что на скулах вздулись желваки. – Главное… ты победила. Скарлеты на коленях. Контракт подписан. Твой Север свободен. Моя работа… окончена.

Эстелла долго молчала.

Она смотрела на этого мальчика.

В прошлой жизни он был старше. Он был могущественным герцогом, командующим армиями, вершителем судеб. Он стоял на помосте в золотых доспехах, с холодным, каменным лицом зачитывая приказ об отсечении ее головы. Она ненавидела его каждой частицей своего замерзшего существа. Она переродилась с мыслью о том, что однажды сотрет его род в пыль, заставив молить о пощаде.

Но перед ней сидел не палач.

Перед ней сидел двенадцатилетний мальчик, чье тело было покрыто кровавыми рубцами, полученными ради того, чтобы спасти ее семью от катастрофы. Мальчик, который помнил тот же ужас, ту же смерть, ту же невыносимую вину, и который четыре года добровольно шел по раскаленным углям столичного ада, вырезая ее врагов во тьме, не требуя взамен ни награды, ни признания, ни даже капли тепла.

Он был готов умереть прямо сейчас, в этой сырой каменной дыре, лишь бы не бросить тень на ее триумф.

И в этот миг в груди Эстеллы что-то беззвучно, неотвратимо раскололось.

Стена вечной мерзлоты, которую она возводила вокруг своего израненного сердца долгие годы, не рухнула — нет, она не могла исчезнуть в одно мгновение. Но сквозь вековой лед пробился первый, ослепительно чистый, живой луч истинного весеннего солнца.

Ее пальцы медленно поднялись.

Она сняла перчатку из белой драконьей кожи, бросив ее на пол. Ее ладонь — тонкая, бледная, пахнущая чистым снегом и горным вереском — легла прямо на горящую, сочащуюся черным ядом кожу его ключицы.

Адриан судорожно втянул воздух сквозь зубы.

Его тело натянулось как струна, мышцы застыли:

– Эсти… не надо… ты заразишься…

– Замолчи, Адриан, – ее голос звучал удивительно тихо, ровно, баюкающе. – Дыши ровно. И закрой глаза.

Девочка закрыла свои малиновые веки.

Она не стала призывать стихийных духов. Она обратилась к самой глубине своего истока — к тому Первородному Хладу, который спал в ее бессмертной душе.

Но на этот раз холод не нес в себе смерть.

Эстелла направила свою ману не как сокрушительный таран, а как тончайшую хирургическую иглу из чистого полярного кварца. Лазурный свет мягко заструился из-под ее ладони, растекаясь по вздувшимся черным венам юноши.

Холод вошел в его раскаленное, отравленное тело не ударом, а спасительным, долгожданным покоем.

Боль, рвавшая мышцы мальчика на части последние сутки, начала отступать. Черная, гнилостная сукровица под действием первородного льда мгновенно стекленела, превращаясь в крошечные кристаллы темного кварца, которые сами собой выталкивались из пор его кожи и с тихим перезвоном осыпались на пол.

Паразит Бездны, прятавшийся в глубоких тканях плечевого сплетения, почувствовал дыхание вечной мерзлоты.

Тварь заверещала в его подсознании, попыталась вгрызться глубже, к легкому, но Эстелла не дала ей шанса.

– Вымораживание, – шепнула она.

Температура в ране упала до отрицательного абсолюта на сотую долю секунды.

Паразит лопнул, рассыпавшись серой, безжизненной золой.

Следом за холодом Эстелла пустила духовную ману очищения — ту самую силу, которой духи ледников исцеляли раненых полярных медведей после жестоких битв за выживание. Края разорванной плоти начали стягиваться на глазах, покрываясь тонкой, свежей розовой кожей, оставляя лишь узкий, аккуратный белый шрам в форме полумесяца.

Весь процесс занял не больше пяти минут.

Но для Эстеллы эти пять минут стоили колоссального напряжения: очищение чужой плоти требовало такой филигранной точности, словно она плела кружево из паутины на ураганном ветру.

Когда она убрала руку, на ее бледном лбу блестели бисеринки пота, а дыхание слегка сбилось.

Адриан сидел неподвижно.

Лихорадка ушла. Черная паутина яда полностью исчезла с его тела, оставив лишь чистую, здоровую кожу. Его дыхание стало ровным, глубоким, спокойным.

Он медленно открыл глаза.

В его фиолетовых зрачках, омытых ушедшей болью, плескалось такое ошеломление, такой благоговейный шок, словно он только что умер и воскрес в чертогах древних богов.

Он перевел взгляд со своего исцеленного плеча на девочку, которая все еще стояла перед ним на коленях на грязном каменном полу.

Суверенная леди Севера. Хранительница реликтов. Девочка, перед которой склонился кронпринц империи.

Она стояла на коленях перед ним — перед своим бывшим палачом.

– Зачем?.. – его голос сорвался, превратившись в надтреснутый, дрожащий шёпот. – Зачем ты спасла меня, Эсти?.. Я ведь… в той жизни… это был я. Это мои солдаты вели тебя по ступеням собора. Это я читал приговор… Я должен был умереть здесь. Это была бы справедливая плата.

Эстелла не поднялась.

Она продолжала смотреть на него снизу вверх. Ее малиновые глаза, всегда казавшиеся ему двумя холодными драгоценными камнями, сейчас были глубокими, теплыми и бесконечно печальными.

– В той жизни, Адриан, – тихо, но отчетливо произнесла она, – ты был слепцом. Как и мой отец. Как и мои братья. Вы все были слепы, потому что верили фальшивому свету, который обещали вам жрецы.

Она подняла правую руку.

Ее пальцы, все еще хранившие прохладу полярного льда, медленно, осторожно коснулись его щеки. Не для удара. Не для приказа.

Она провела подушечками пальцев по его скуле, стирая копоть и запекшуюся кровь.

Адриан замер. Его ресницы задрожали, а по телу прокатилась крупная, неудержимая дрожь. Он не шевелился, боясь, что малейшее движение разрушит это видение, эту невозможную, незаслуженную милость.

– Ты заплатил свой долг, лорд Каслан, – прошептала Эстелла.

Ее губы дрогнули, и на них появилась едва заметная, слабая, но абсолютно искренняя улыбка — первая улыбка, предназначенная лично ему за две их жизни.

– Ты спас Анджелину. Ты сжег алтарь Иллианы. Ты разорвал паутину, которая душила меня в прошлом. Твой меч чист.

– Эсти… – из горла юноши вырвался сдавленный, хриплый всхлип.

Он не выдержал.

Двенадцатилетний мастер меча, хладнокровный командир тайной стражи, палач знати, перед которым трепетал совет лордов, вдруг сломался. Вся та нечеловеческая тяжесть, которую он нес на своих детских плечах все эти четыре года — кровь, грязь, ночные кошмары, воспоминания о ее казни, ужас от мысли, что он снова может опоздать, — все это хлынуло наружу.

Он не упал на колени.

Он просто подался вперед, уронив голову ей на плечо, уткнувшись лицом в мягкую ткань ее голубого платья.

Его руки судорожно, отчаянно обхватили ее спину, прижимая к себе так крепко, словно она была единственной опорой во всей рушащейся вселенной. Его широкие плечи мелко, судорожно затряслись в беззвучных, сухих, раздирающих грудь рыданиях.

Он не плакал слезами — у него давно не осталось слез. Это был безмолвный плач истерзанной души, которую наконец-то отпустили из ледяного ада непрощения.

Эстелла замерла на долю секунды, чувствуя, как его горячее дыхание обжигает ткань на ее плече.

В ее памяти на миг вспыхнул холодный эшафот, стук барабанов и блеск топора.

Но затем этот призрак растаял.

Перед ней был живой человек. Мальчик, который сжег свое детство дотла, чтобы она могла дышать.

Она медленно подняла руки и обняла его за шею.

Ее пальцы зарылись в его густые, пахнущие гарью черные волосы, мягко поглаживая затылок. Она прижалась щекой к его виску, делясь с ним своей спасительной прохладой, забирая остатки его лихорадочного жара.

– Тише, Адриан, – шептала она ему на ухо, и ее голос был подобен шелесту первых весенних ручьев под тающим снегом. – Все закончилось. Ты больше не мой палач.

– Я никогда… никогда больше не позволю им тронуть тебя, – хрипел он в ткань ее платья, сжимая ее так, словно боялся, что она растворится в воздухе. – Даже если весь этот мир восстанет против тебя… даже если боги спустятся с небес… я убью их всех, Эсти. Я буду твоим щитом. До последнего вздоха.

– Я знаю, – тихо ответила девочка, закрывая глаза и позволяя себе впервые за долгие годы просто опереться на чужое плечо. – Я знаю, Адриан.

Они сидели в тишине сырой каменной кельи, обнявшись посреди поверженного мрака подземелий.

Два ребенка с душами древних воинов. Девочка изо льда и мальчик из пепла.

И в этой тишине между ними больше не было ни крови эшафота, ни горечи предательства. Было лишь тихое, нерушимое пламя истинного союза, выкованного в огне перерождения.

***

Спустя полчаса Эстелла поднялась на ноги.

Она помогла Адриану надеть свежую черную рубаху, которую нашла в простом сундуке у стены. Юноша двигался свободно: рана на плече затянулась окончательно, оставив лишь серебристый след, который больше не болел.

Его лицо все еще было бледным, но в фиолетовых глазах вместо мертвой пустоты горела ясная, спокойная, несокрушимая сила. Он снова был главнокомандующим Тайной стражи. Но теперь его клинок принадлежал не короне.

– Что ты будешь делать дальше? – спросила Эстелла, поправляя пояс своего платья.

– Я останусь в столице, – ответил Адриан, затягивая кожаные наручи на запястьях. – Гелиос слаб. Он напуган тем, что произошло на арене. Ему нужен сильный щитоносец, чтобы удержать империю от распада. Я помогу ему вычистить остатки Культа Затмения в провинциях. Я возьму под контроль тайную канцелярию во всех пяти герцогствах.

Он подошел к ней и остановился в шаге, глядя на нее с бесконечной, преданной нежностью:

– Когда тебе исполнится восемнадцать, Эсти… когда ты вернешься в столицу… под твоими ногами будет не осиное гнездо заговорщиков. Я превращу эту империю в твой надежный тыл. Ни одна тварь не посмеет даже шепнуть дурное слово в сторону Севера.

– Не переусердствуй, лорд Каслан, – в голосе девочки вновь зазвучала привычная, тонкая ирония, но взгляд оставался теплым. – Оставь немного работы моему брату Вениаму. Он обидится, если ты заберешь у него всех столичных шпионов.

Адриан впервые за долгие годы открыто, легко усмехнулся:

– Лорд Вениам может забрать себе восточные канцелярии. Мне хватит юга и центра.

Он опустился на одно колено, взял ее тонкую ладонь в свои загрубевшие пальцы и благоговейно, едва касаясь губами, поцеловал костяшки ее пальцев.

– Счастливого пути домой, моя госпожа. Береги себя в снегах.

– А ты береги себя в этом змеюшнике, Адриан, – мягко отозвалась она. – И помни: ты больше не расходный материал для чужих интриг. Если Гелиос посмеет заподозрить тебя… не жди приказа. Уходи на Север. В цитадели Грейс для тебя всегда найдется место у нашего очага.

Юноша поднял на нее сияющие фиолетовые глаза:

– Я запомню это, Эсти.

***

Следующее утро на перевале Драконьей Глотки выдалось ослепительно белым.

Колонна дома Грейс возвращалась в родные пределы.

Пять сотен тяжелых полярных рыцарей мерно покачивались в седлах, их вороные кони с наслаждением втягивали ноздрями морозный, обжигающий воздух полярных пустошей. За спинами всадников тянулись бесконечные обозы с южным зерном, рудой и тканями — дань, вырванная у столицы за спасение империи.

Роберт ехал рядом с сестрой. Шестнадцатилетний великан то и дело трогал свой огромный палаш, посматривая на вершины утесов, и довольно ухмылялся:

– Наконец-то дома. Никаких надушенных платьев, никаких придворных дураков. Только снег и нормальное жаркое из оленины.

– И ежедневные тренировки на Нижнем плацу, – не поворачивая головы, заметил Вениам, ехавший чуть впереди с картами маршрутов. – Леди Эстелла обещала проверить твой нижний блок, как только мы разгрузим зернохранилища.

Роберт скорчил шутливую гримасу, но в его янтар