Востряная принцесса в лапах Дикого.
По праву хищника
Звук льющегося в медный кубок вина казался оглушительным в густой, давящей тишине шатра. Костас Демас стоял к ней спиной, небрежно опираясь одной рукой о край стола, заваленного картами и оружием. Его широкие плечи, обтянутые плотным сукном кителя, были абсолютно расслаблены. Он не держал её за руку, не приставил к её горлу клинок, даже не обернулся проверить, подчинилась ли она его приказу.
Это пренебрежение обожгло Алейну сильнее, чем холодная сталь.
Она — жемчужина Востока, дочь великого хана, чьё имя произносили с благоговением от Каспия до предгорий Кавказа, — должна покорно сесть на грубую солдатскую койку и ждать своей участи? Ждать, пока этот светловолосый варвар решит, кому продать её или бросить на растерзание?
Ярость, горячая и безрассудная, вспыхнула в её жилах, на миг затмив ледяной голос разума.
Пока грек делал неторопливый глоток вина, Алейна бесшумно подобрала тяжёлые полы бордового бархатного платья. Взгляд метнулся к выходу из палатки — узкая щель между тяжелыми полотнищами ткани манила спасительной темнотой леса. Всего три шага. Она выскользнет наружу, скроется в тени вековых сосен, затеряется в оврагах. Лучше умереть от холода или волчьих клыков, чем оставаться здесь.
Она сорвалась с места резко, стремительно, словно испуганная лань.
Но едва её пальцы коснулись грубой ткани выхода, воздух за её спиной рассек глухой свист.
Она даже не поняла, как он преодолел разделявшее их расстояние. Движение Костаса было молниеносным, нечеловечески быстрым — так бросается из засады матерый степной барс. Огромная железная рука перехватила её поперек талии, буквально оторвав от земли, а вторая ладонь с глухим треском захлопнула полог палатки, отрезая путь к свободе.
– Пусти! – выкрикнула Алейна, извиваясь в его стальной хватке.
Она забилась, яростно пытаясь дотянуться ногтями до его лица, ударила тонким локтем назад, метя под ребра. Но ударилась словно о монолитную скалу. Костас даже не поморщился. С глухим, раздраженным рычанием он развернул её к себе и с силой прижал спиной к опорному деревянному столбу, нависая сверху всей массой своего огромного тела.
– Угомонись, девчонка! – его голос хлестнул, как удар плети.
– Не смей прикасаться ко мне, пес! Я убью тебя! Мой отец снимет с тебя кожу живьем! – задыхаясь от гнева, выкрикивала принцесса.
Она попыталась вырвать руки, но Демас перехватил оба её хрупких запястья одной огромной ладонью и вжал их в дерево над её головой. Второй рукой он жестко зафиксировал её подбородок, заставив поднять пылающее лицо.
Его темно-синие глаза потемнели до цвета ночной морской бездны. В них не было ярости — в них был ледяной, расчетливый холод человека, для которого насилие являлось привычным ремеслом.
– Ты закончила? – тихо спросил он. От этой пугающей, замогильной тишины у Алейны перехватило дыхание.
– Нет! – выпалила она, дерзко сверкая темными, как агат, глазами, хотя сердце внутри колотилось о ребра, как пойманная птица. – Ты держишь принцессу! Ты заплатишь за это!
Костас медленно склонил голову набок. На его губах вновь появилась та самая хищная, кривая усмешка, от которой по коже девушки побежали мурашки.
– Ты действительно не понимаешь, куда попала, не так ли? Твоя ханская спесь окончательно выжгла тебе остатки мозгов, маленькая глупая птица.
Он не отпустил её рук, но чуть ослабил хватку на подбородке, шагнув в сторону и свободной рукой приоткрыв край плотной брезентовой стены шатра. Холодный ночной ветер ворвался внутрь, заставив пламя керосиновой лампы тревожно заплясать.
– Смотри, – приказал Костас, прижав её к себе так тесно, что она спиной ощущала бешеный ритм его сердца и жесткую броню под кителем. – Смотри внимательно.
Алейна невольно бросила взгляд в образовавшуюся щель.
Лагерь не спал. Вокруг пылающих костров сидели десятки мужчин. Это не были лощеные дворцовые стражи хана в парадных шелках. Это были закаленные в бесконечной резне псы войны: со шрамами через все лицо, с заскорузлыми от крови руками, в тяжелых потертых доспехах. Воздух доносил обрывки их разговоров — грубый солдатский гогот, брань на греческом наречии, перемежавшуюся армянскими проклятиями.
Один из наемников, сидевший на ящике из-под патронов, точил длинный кривой кинжал о камень, издавая резкий, визгливый скрежет. Другие пили мутную брагу прямо из походных фляг, вспоминая недавние рейды, сожженные восточные деревни и то, как они расправлялись с пленными всадниками её отца.
– Знаешь, кто там сидит? – низкий голос Костаса опалил её ухо, звуча пугающе спокойно. – Там греческий авангард и армянские добровольцы. Те самые люди, чьи семьи горели в селениях на границе по приказу твоего отца три года назад. Они потеряли братьев, сыновей и отцов в этой проклятой войне, которая длится дольше, чем ты живешь на свете.
Пальцы Демаса на её запястьях сжались чуть плотнее.
– Ты думаешь, если ты выбежишь туда и назовешь свое имя, они упадут на колени? Они не успеют даже понять, кто ты. Они увидят тонкую восточную суку в золоте и бархате. Прежде чем я успею дойти до выхода, тебя растащат по палаткам пятьдесят озверевших солдат. А когда они закончат веселиться, они перережут тебе глотку и бросят в овраг падальщикам, чтобы не отвечать перед командованием.
Каждое его слово падало, точно ледяной камень, пробивая броню её гордости.
Алейна замерла. Картинка, нарисованная его жестким голосом, встала перед глазами с пугающей, осязаемой четкостью. Звериные лица, запах пота, пьяный смех, чужие грубые руки на её шелке, разрывающие ткань...
Осознание реальности ударило под дых. Вся её власть, все её сотни поклонников, склонявшихся к туфелькам во дворце хана, её титул, её неприкосновенность — здесь, в этом сыром темном лесу, всё это превратилось в ничто. Пыль. Пустой звук.
Она была не во дворце. Она была на вражеской земле. В эпицентре вековой ненависти двух непримиримых миров.
Внезапно нестерпимый холод пронзил все тело. Алейна попыталась сдержаться, сжала челюсти, но предательская дрожь зародилась где-то глубоко внутри и волной прокатилась по плечам. Она задрожала мелко, судорожно, теряя равновесие, словно из неё разом выкачали все силы.
Костас замолчал. Он резко отпустил ткань палатки, скрывая от неё пугающий вид ночного лагеря, но её руки так и не разжал. Напротив, он почувствовал, как напряженное, яростное тело пленницы внезапно обмякло, теряя воинственный запал.
Он медленно опустил её руки, но не отошел ни на шаг.
– Поняла наконец? – негромко спросил он уже без прежней насмешки, разглядывая её лицо.
Алейна тяжело дышала через нос, уставившись в пряжку на его армейском ремне. Её щеки пылали, но губы побелели от ужаса. Она не хотела показывать ему свою слабость, не хотела, чтобы этот греческий зверь видел её сломленной. Девушка упрямо вскинула голову, встречая его темно-синий взгляд, но глаза её предательски блестели от непролитых слез ярости и бессилия.
– Ты чудовище, – выдавила она хриплым, дрожащим шепотом. – И твои люди — чудовища.
– Мы на войне, принцесса, – холодно парировал Костас. – Здесь нет ангелов. Здесь выживают те, кто умеет убивать быстрее других.
Он сделал шаг назад, давая ей немного пространства, но продолжая блокировать проход своим массивным телом. Алейна прислонилась спиной к деревянному столбу, чувствуя, как немеют колени. Бордовый бархат платья казался теперь не роскошным нарядом, а погребальным саваном.
– Зачем ты остановил меня? – спросила она, и в её голосе впервые прозвучала искренняя, неприкрытая горечь. – Если твои союзники так ненавидят мой род... почему ты не отдал меня им? Почему не позвал офицеров? За мою голову они осыпали бы тебя золотом.
Костас подошел обратно к столу, взял кубок и сделал еще один неторопливый глоток. Его острый, резкий профиль в полумраке шатра казался высеченным из гранита. Светлые волосы растрепались, падая на лоб.
– Потому что золото меня не интересует. А мои люди слишком глупы, чтобы понимать разницу между кровавой местью и настоящей победой, – ответил он, поставив кубок на карту, прямо поверх границы двух империй. – Если верховное командование или армянские генералы узнают, что ты здесь, начнется политический торг. Тебя запрут в крепости, будут шантажировать твоего отца, требовать сдачи крепостей, а когда получат отказ — просто казнят на площади для поднятия боевого духа.
– И чем твоя участь для меня лучше? – горько усмехнулась Алейна, скрестив руки на груди, пытаясь унять непрекращающуюся дрожь. – Ты назовешь меня своим военным трофеем?
Костас медленно повернулся к ней. В его синих глазах заплясали опасные тени.
– Я еще не решил, что с тобой делать, – честно признался он. – Но одно я знаю точно: я не пляшу под дудку штабных крыс из Афин и не прислуживаю союзным князьям. Мое подразделение подчиняется только мне. Пока ты в этой палатке, ты принадлежишь лично мне. И никто не посмеет переступить этот порог без моего разрешения.
– Ты думаешь, я должна благодарить тебя за то, что попала из одной клетки в другую?
– Я не жду благодарности от врага, – отрезал Демас.
Внезапно снаружи, совсем близко к шатру, раздались тяжелые, чеканные шаги кованых армейских сапог. Гравий зашуршал под подошвами, и властный голос окликнул часового на греческом языке.
Алейна вздрогнула. Паника мгновенно вернулась, сковав легкие ледяным обручем.
– Командир Демас! – послышался грубый голос прямо из-за тонкой брезентовой стены палатки. – Полковник Варис требует отчет по разведке северного сектора! И еще... часовые говорят, что слышали шум со стороны старого тракта. Стрелы наемников нашли какую-то машину. Приказано проверить периметр на наличие лазутчиков!
В палатке повисла мертвая тишина.
Алейна затаила дыхание. Сердце готово было выпрыгнуть из горла. Если этот человек войдет... если он увидит её — тонкую восточную принцессу в царских шелках, пахнущую розовым маслом, — тайна будет раскрыта.
Костас среагировал мгновенно.
Он не стал раздумывать ни секунды. В один бесшумный шаг он оказался возле Алейны, схватил её за плечи и втолкнул в дальний, самый темный угол шатра, за тяжелую ширму из грубого холста, где висела запасная амуниция и стояли оружейные ящики.
Девушка хотела было возмутиться, но Дикий шагнул в темноту следом за ней.
Он прижал её к деревянной перегородке, накрыв её губы своей широкой, мозолистой ладонью в перчатке. Воздух между ними накалился до предела. Алейна оказалась в ловушке: его мощное тело нависало над ней, прижимая к углу, запах морозного воздуха, кожи и железа заполнил все её чувства. Она слышала его размеренное, абсолютно спокойное дыхание, видела в паре сантиметров от себя эти пугающие, ледяные синие глаза.
– Тихо, – одними губами прошептал Костас ей прямо в лицо.
Его рука на её губах была твердой, не позволяя издать ни звука. Алейна замерла, широко распахнув свои темно-карие глаза. Страх и странное, незнакомое доселе напряжение сплелись в тугой узел внизу живота. Она никогда в жизни не находилась так близко к мужчине. Ни один вельможа на Востоке не смел даже коснуться края её покрывала, а этот дикий чужак держал её так, словно имел на это полное, неоспоримое право.
Полог палатки снаружи с шелестом отодвинулся. В шатер вошел офицер.
– Демас? Ты здесь?
Костас не шелохнулся. Он лишь чуть сильнее прижал Алейну к себе, его взгляд не отрывался от её лица, следя за каждой эмоцией. Девушка чувствовала тепло его ладони, ощущала, как под его кителем перекатываются железные мышцы. Она не шевелилась, боясь даже вздохнуть. Судьба её жизни висела на тонком волоске, и этот волосок держал в руках её злейший враг.
– Командир? – снова позвал офицер, шаги раздались уже возле стола с картами. – Черт бы побрал этого дикаря... вечно бродит по лесам, как зверь.
Офицер пошуршал бумагами на столе, что-то недовольно проворчал себе под нос и, видимо, решив не дожидаться Демаса, развернулся и вышел наружу. Шум его шагов медленно растворился в общем гуле лагеря.
Прошло еще несколько бесконечно долгих секунд, прежде чем Костас медленно, нехотя убрал ладонь от её лица.
Алейна судорожно вздохнула, жадно хватая ртом воздух.
– Ты... ты мог выдать меня, – тихо, с трудом выговорила она, глядя ему прямо в глаза.
Костас опустил взгляд на её припухшие, дрожащие губы, затем снова посмотрел в её глаза. На его лице не отразилось ни единой эмоции, лишь желваки на острых скулах едва заметно дрогнули.
– Я не делюсь своей добычей с шакалами, принцесса, – ответил он тем же низким, хриплым голосом.
Он отступил назад, выходя из тени ширмы обратно на тусклый свет лампы. Алейна осталась стоять в углу, чувствуя, как горит кожа на лице там, где касалась его рука.
Костас подошел к своей койке, сорвал с неё тяжелый, темный плащ из грубой армейской шерсти на овчине и, вернувшись, швырнул его прямо ей в руки.
– Надень, – приказал он тоном, не терпящим никаких возражений. – Ты дрожишь так, что зубы стучат. Твой шелк здесь никого не согреет.
Алейна поймала тяжелую ткань. Плащ пах дымом, хвоей и самим Костасом — терпким, чужим, тревожащим ароматом. Её пальцы впились в грубую шерсть. Гордость кричала, требуя бросить эту вещь ему в лицо, сказать, что ей не нужны его подачки. Но тело не слушалось — холод пробирал до костей, а страх перед тем, что ждало снаружи, вытеснил последние крохи детского упрямства.
Медленно, не спуская с него настороженного взгляда, Алейна накинула плащ на плечи. Тяжелая овчина мгновенно окутала её теплом, скрывая под собой роскошный бордовый бархат и золотое шитье её наряда.
– А теперь садись, – Костас указал подбородком на край деревянного сундука у стены. – И не вздумай делать глупостей. Если до рассвета кто-то узнает, кто прячется в моей палатке, я лично позабочусь о том, чтобы ты пожалела, что выжила в той лесной засаде.
– Почему ты это делаешь? – не выдержав, спросила она, опускаясь на сундук и кутаясь в огромный плащ, который почти полностью скрывал её миниатюрную фигуру. – Ты солдат их короля. Ты должен ненавидеть меня. Мой народ веками убивал твоих союзников.
Костас остановился у стола, затушил керосиновую лампу, оставляя в палатке лишь слабый, призрачный свет от тлеющих углей в жаровне у входа.
В полумраке его фигура казалась еще более массивной и устрашающей.
– Я ненавижу глупцов, принцесса, – негромко произнес он, поворачиваясь к ней. – И я ненавижу тех, кто считает, что войну можно выиграть красивыми речами и подлыми стрелами из кустов. Ты здесь не потому, что я добр. А потому, что засаду на тебя устроили не мои солдаты. И тот, кто перерезал твою охрану и пригнал тебя прямо в мой лагерь, преследовал свою цель.
Алейна замерла, широко раскрыв глаза.
– Что?..
– Спи, – оборвал её Дикий, опускаясь на жесткую солдатскую койку прямо в мундире, закинув руки за голову и глядя в темный потолок шатра. – Завтра начнется настоящая игра. И поверь мне, девочка... лучше бы тебе держаться за меня обеими руками. Потому что за пределами этих стен для тебя нет ничего, кроме петли.
Алейна сидела в темноте, поджав ноги к груди под тяжелым армейским плащом. Снаружи выл холодный ветер, перекатывая звуки чужого, враждебного лагеря.
Её мир рухнул за несколько часов. Она больше не была неприкосновенным символом красоты великой империи. Она была пленницей. Но в этой темноте, глядя на силуэт непобедимого греческого воина, который охранял вход в её новую тюрьму, Алейна с ужасом осознала еще одну вещь: этот жестокий, холодный человек был единственным, кто прямо сейчас отделял её от верной и страшной смерти.