Волк Мибу
Песнь Глубин и Эхо Пустоты
Победа в первом испытании не принесла покоя. Наоборот, она лишь сгустила тучи над их маленьким лагерем в башне Хогвартса. Золотое яйцо, трофей, добытый с хирургической точностью, превратилось в источник чистого, незамутненного раздражения. Каждый раз, когда кто-то пытался его открыть, комната наполнялась душераздирающим, режущим слух визгом, от которого хотелось лезть на стену.
– Да что за пыточное устройство! – в очередной раз взревел Саносукэ, зажимая уши после неудачной попытки Яхико. – Может, его просто разбить к чертовой матери?
– Это подсказка, Сано, а не враг, – терпеливо ответила Каору, массируя виски. – Если мы ее уничтожим, Хадзимэ-доно окажется в неведении перед следующим испытанием.
– Эта «подсказка» скоро сделает нас всех глухими! – проворчал он.
В комнате воцарилась атмосфера мозгового штурма. Мэгуми, вооружившись пергаментом и углем, пыталась зарисовать визг в виде звуковых волн, надеясь найти в хаосе какую-то закономерность. Аоси и Сайто молча сидели в углу, их лица были непроницаемы, но было ясно, что и их аналитические умы работают над проблемой.
Хадзимэ сидел у окна, держа яйцо в руках. Он пытался абстрагироваться от самого звука и уловить его суть, его *ки*. Но все, что он чувствовал, был чистый, бессмысленный шум, лишенный всякого намерения, кроме как причинять боль. Это было похоже на крик новорожденного демона.
– Оро? – Кэнсин, до этого молча медитировавший в углу, открыл глаза. – Странно, не так ли? Этот звук… он кажется таким… сухим.
Все посмотрели на него с недоумением. – Сухим? – переспросил Яхико. – Кэнсин, ты в своем уме? Он просто громкий!
– Нет, Яхико, я серьезно, – Кэнсин подошел ближе. – В нем нет… влаги. Нет эха, которое бывает у звука в естественной среде. Будто он вырван из своего дома и кричит в пустоту.
Хадзимэ нахмурился, вслушиваясь в слова друга. В них была странная, но интуитивно верная логика. Звук в пустоте. Звук, лишенный среды.
– Попробуй открыть его еще раз, – попросил он Яхико.
Мальчик, зажмурившись, снова приоткрыл створки яйца. Комнату наполнил визг. Но на этот раз Хадзимэ не просто слушал. Он взял со стола чашку с остывшим чаем и, не прекращая визга, медленно опустил яйцо в воду.
Эффект был поразительным. Как только вода сомкнулась над золотой скорлупой, режущий слух визг мгновенно сменился. Из чашки полилась странная, булькающая, но на удивление мелодичная песня. Слова были на незнакомом, гортанном языке, но сама мелодия была печальной и завораживающей.
Визг прекратился, как только Яхико захлопнул яйцо. В комнате повисла тишина.
– Вода… – прошептала Мэгуми, ее фиалковые глаза расширились от удивления. – Среда. Кэнсин, ты гений! Звуку нужна была вода, чтобы обрести форму.
– Похоже на песню, – задумчиво произнес Хадзимэ. – Но слов я не понимаю. И в чашке всего не расслышать. Нам нужно больше воды. И тишина.
Идея пришла сама собой. В их покоях была огромная ванная комната, отделанная мрамором, с бассейном, который местные называли ванной. Это было идеальное место.
***
Вечером, когда замок погрузился в относительную тишину, Хадзимэ и Мэгуми уединились в ванной. Густой пар поднимался от горячей воды, наполнявшей бассейн. Огоньки свечей, расставленных по бортикам, отбрасывали на мраморные стены пляшущие тени. Атмосфера была интимной и умиротворяющей.
Хадзимэ опустил яйцо в воду. Комнату снова наполнила таинственная песня. Теперь, в большом объеме воды, она звучала чисто и ясно. Они оба погрузились в воду и прислушались. Под водой слова разбирались гораздо лучше.
*«Ищи нас там, где слышен наш голос,* *Над землей мы не можем петь,* *И пока ты ищешь, подумай вот о чем:* *Мы забрали то, что тебе всего дороже,* *И чтобы это вернуть, у тебя есть лишь час,* *По истечении часа надежды угаснут,* *Слишком поздно, оно ушло, его больше нет».*
Они вынырнули одновременно, переводя дух. – Черное озеро, – сразу сказал Хадзимэ. – «Над землей мы не можем петь». Это русалки или что-то вроде того.
– «Мы забрали то, что тебе всего дороже», – повторила Мэгуми, и ее лицо стало серьезным. – Хадзимэ… что это значит?
Он посмотрел на нее. В свете свечей капли воды на ее коже блестели, как бриллианты. Ее мокрые темные волосы прилипли к шее и плечам, а фиалковые глаза смотрели на него с тревогой. В этот момент, в этом тихом, уединенном месте, она была центром его вселенной. Единственным, что имело значение.
– Я не знаю, – честно ответил он, хотя ледяное предчувствие уже коснулось его сердца. – Но что бы они ни имели в виду, я это верну.
Он притянул ее к себе. Вода мягко колыхалась вокруг них. Их губы встретились в долгом, нежном поцелуе, в котором было больше, чем просто страсть. В нем была благодарность за этот момент тишины, отчаянная попытка удержать хрупкое равновесие перед новой бурей.
– Час под водой, – прошептал он ей в губы. – Это проблема. Даже мои тренировки не позволяют задерживать дыхание так долго.
– Жабросли, – тут же ответила она. – Я читала о них в книгах по гербологии. Растение, которое позволяет дышать под водой. Его можно найти в парниках. Но оно действует ровно час. Ни минутой больше.
– Значит, у меня будет час, – кивнул он. – Этого должно хватить.
Он снова поцеловал ее, на этот раз глубже, настойчивее. Его руки скользнули по ее мокрой спине, прижимая ее ближе. Завтрашний день обещал новую битву, новую угрозу. Но сейчас, в этот миг, был только он, она и тихая песня воды. И он собирался взять от этого мгновения все.
***
На следующий день новость о том, что Хадзимэ разгадал загадку яйца, разнеслась по замку с быстротой лесного пожара. Никто не знал, как именно, но сам факт, что «дикарь-самурай» снова оказался на шаг впереди «избранного» Годрика, вызвал новую волну слухов и пересудов.
Хадзимэ, однако, не обращал на это внимания. Он сидел со своими друзьями в Большом зале, за их уже привычным «столом» у стены, обсуждая план действий. Мисао уже получила задание раздобыть жабросли, и никто не сомневался, что она с этим справится.
Именно в этот момент он почувствовал на себе пристальный взгляд. Подняв голову, он увидел Лили Поттер. Она стояла в нескольких метрах от них, одна, без мужа и сына. Ее лицо было бледным, в зеленых глазах, так похожих на его собственные, стояли слезы. Она мяла в руках край своей мантии, явно собираясь с духом, чтобы подойти.
Саносукэ, заметив ее, тут же напрягся и хотел было что-то рявкнуть, но Хадзимэ остановил его едва заметным движением руки. Он не хотел сцен. Он просто хотел, чтобы его оставили в покое.
Но Лили, сделав над собой усилие, шагнула к ним. И тут же наткнулась на невидимую стену.
Сайто, сидевший справа от Хадзимэ, даже не повернул головы. Он просто продолжал пить свой чай, но его *ки* сгустилось, превратившись в ледяной, ощутимый барьер. Слева от Хадзимэ Аоси, до этого неподвижный, как статуя, слегка сместился, и одного этого движения хватило, чтобы в воздухе повисла угроза. Кэнсин, сидевший напротив, не проявил агрессии, но его взгляд стал серьезным и внимательным, давая понять, что он не позволит приблизиться к другу.
Они не сказали ни слова. Но их коллективное намерение было яснее любого крика: «Не подходи».
Лили замерла, физически ощущая волну враждебности. Она смотрела на них — на этих странных, опасных людей, которые окружили ее сына живым щитом. Щитом, которого у него никогда не было в их семье.
– Гарри… – прошептала она, ее голос дрогнул. – Пожалуйста. Я просто хочу поговорить.
Хадзимэ медленно поднял на нее глаза. В них не было ненависти. Не было гнева. В них не было ничего. Пустота. То самое «ничего», которое так напугало Кэнсина.
– Мы уже говорили, Поттер-сан, – его голос был ровным и холодным, как озерный лед зимой. – Меня зовут Окита Хадзимэ. И нам с вами не о чем говорить.
– Но я твоя мать! – ее голос сорвался на всхлип.
– Моя мать умерла от болезни, когда я был ребенком, – отрезал он, повторяя свою заученную легенду. Но в этот раз в его голосе прозвучала нотка настоящего, глубинного сиротства. – Ее звали Окита Аканэ. А вы… вы просто женщина, у которой со мной одинаковый цвет глаз. Этого недостаточно.
Он отвел взгляд, возвращаясь к своему прерванному разговору с Мэгуми, словно Лили больше не существовала. Это было страшнее любой пощечины. Полное, абсолютное безразличие.
Лили постояла еще мгновение, сотрясаясь от беззвучных рыданий, под прицелом ледяных взглядов защитников ее сына. Затем развернулась и почти бегом покинула Большой зал.
– Жестоко, Хадзимэ-доно, – тихо заметил Кэнсин, когда она ушла.
– Она сделала свой выбор много лет назад, – так же тихо ответил Хадзимэ, не глядя на него. – Я сделал свой. Справедливость, а не жестокость.
Мэгуми сжала его руку под столом. Она понимала, чего ему стоило это ледяное спокойствие. Она чувствовала, как напряглись все мышцы в его теле. Броня, которую он носил, была тяжелой.
***
Ночь перед вторым испытанием была напряженной. Хадзимэ медитировал, очищая разум перед грядущей битвой. Остальные тоже не спали, каждый по-своему готовясь поддержать его.
Внезапный стук в дверь нарушил тишину. На пороге стояла профессор МакГонагалл. Ее лицо было, как всегда, строгим, но в глазах читалась непривычная нервозность.
– Мистер Поттер, – начала она официальным тоном. – Прошу прощения за поздний визит. Согласно правилам Турнира, мы должны… забрать то, что вам всего дороже. Для второго испытания.
Холод, который Хадзимэ почувствовал при словах русалок, вернулся и сковал его изнутри. Он медленно встал. Его взгляд метнулся к Мэгуми. Она тоже встала, ее лицо побледнело.
– Что вы сказали? – голос Хадзимэ был опасно тихим.
– Это лишь мера предосторожности, – поспешно добавила МакГонагалл, явно ощутив сгустившуюся в комнате угрозу. – Заложники будут погружены в магический сон и помещены на дно озера. С ними ничего не случится. Это часть испытания.
– Заложники? – прорычал Саносукэ, вставая во весь свой огромный рост. – Вы в своем уме, старуха?! Вы хотите забрать Мэгуми?!
Сайто и Аоси бесшумно заняли позиции по бокам от Мэгуми. Их руки лежали на рукоятях мечей. Это была уже не пассивная защита, как в Большом зале. Это была прямая угроза.
– Я не позволю вам прикоснуться к ней, – ледяным тоном произнес Хадзимэ. Он сделал шаг вперед, вставая между МакГонагалл и Мэгуми. – Я предупреждал вашего директора. Мы не подчиняемся вашим правилам. Любая попытка применить силу будет расценена как нападение.
– Мистер Поттер, пожалуйста, не усложняйте! – в голосе МакГонагалл прозвучали стальные нотки, и она подняла палочку. – Это магический контракт. Если мы не заберем заложника, испытание будет недействительным, и вы автоматически проиграете. Более того, магия Кубка может счесть это нарушением контракта с вашей стороны. Последствия могут быть… фатальными.
Это был ультиматум. Шантаж. Дамблдор снова играл грязно, используя правила против него.
– Плевать на ваш турнир! – крикнул Хадзимэ, его самообладание впервые дало трещину. В его зеленых глазах полыхнула ярость волка, у которого пытаются отнять самку. – Вы не заберете ее!
– Хадзимэ, – раздался тихий голос Мэгуми. Она обошла его и встала рядом, взяв его за руку. – Успокойся.
Она посмотрела на МакГонагалл. – Я пойду, – твердо сказала она.
– Мэгуми, нет! – воскликнул он.
– Послушай меня, – она повернулась к нему, ее фиалковые глаза заглядывали ему прямо в душу. – Это их мир. Их правила. Если мы будем сопротивляться, они могут навредить тебе. Я не позволю этому случиться. Это всего лишь магический сон. Я не боюсь. Я верю в тебя. Я знаю, что ты придешь за мной.
Ее спокойствие и вера действовали на него сильнее любого приказа. Его ярость утихла, сменившись холодной, сжатой до предела решимостью. Он смотрел на нее, потом на МакГонагалл, чья палочка все еще была наготове.
– Если с ее головы упадет хоть один волос, – проговорил он, и его голос был подобен скрежету ледников, – я сожгу этот замок дотла. Вместе со всеми, кто в нем находится. Это не угроза. Это обещание.
МакГонагалл вздрогнула. Она преподавала в Хогвартсе десятилетиями, видела сотни учеников, но никогда не слышала такого тона и не видела такого взгляда. Она поверила ему. Каждому слову.
– С ней все будет в порядке, – почти прошептала она.
Мэгуми на прощание крепко сжала его руку и пошла за профессором. Дверь за ними закрылась.
В комнате на несколько мгновений воцарилась мертвая тишина. А затем Хадзимэ со страшной силой ударил кулаком в каменную стену. Камни не поддались, но костяшки его пальцев треснули, окрашиваясь кровью. Он не почувствовал боли. Все, что он чувствовал, была всепоглощающая, ледяная ярость.
– Дамблдор… – прошипел он. – Он перешел черту.
Кэнсин подошел и положил руку ему на плечо. – Теперь это не просто турнир, Хадзимэ-доно. Теперь это спасательная операция.
Хадзимэ медленно выпрямился. Он посмотрел на свою кровоточащую руку, а затем на лица своих друзей. На их лицах было то же самое, что и в его душе: мрачная решимость.
– Они забрали не просто заложника, – сказал он, и его голос снова стал пустым и безжизненным. – Они забрали мое сердце, чтобы посмотреть, как я буду за него сражаться. Что ж… я покажу им. Я покажу им, на что способен волк, у которого отняли все.
Он направился в свою комнату, не обращая внимания на боль в руке. Ему нужно было готовиться. Не к состязанию. К войне.
***
На рассвете у кромки Черного озера было холодно и сыро. Трибуны снова ревели, но Хадзимэ не слышал их. Он стоял рядом с другими чемпионами, одетый в темную водолазку и свободные штаны. Его катана была при нем. В небольшом мешочке на поясе лежали жабросли, которые раздобыла Мисао.
Он смотрел на темную, неподвижную гладь воды. Где-то там, в холодной глубине, была она. Спящая. Ждущая.
Годрик рядом с ним пытался храбриться, но его лицо было зеленым. Он явно не был любителем плавания. Крам и Флёр выглядели более уверенно, готовя свои заклинания.
Прозвучал пушечный выстрел, знаменуя начало испытания. Чемпионы бросились в воду.
Хадзимэ действовал без суеты. Он забросил в рот горькие, склизкие жабросли, чувствуя, как на шее мучительно прорастают жабры. Затем, не колеблясь, он шагнул в ледяную воду.
Холод обжег, но он проигнорировал его. Под водой мир изменился. Все стало зеленым, мутным и тихим. Он открыл глаза. Видимость была ужасной. Но ему не нужно было зрение.
Он закрыл глаза и сосредоточился, простирая свое *ки* в толщу воды, ища один-единственный знакомый огонек в этой бездне. Огонек жизни Мэгуми.
И он нашел его. Слабый, далекий, но безошибочно родной.
Он рванулся вперед, рассекая воду мощными, экономичными движениями. Он не плыл, как волшебник, полагающийся на чары. Он двигался, как торпеда, как хищник, идущий по следу. В его глазах, привыкших к темноте, больше не было пустоты. Там горел холодный, беспощадный огонь. Огонь мести и любви. Игра Дамблдора продолжалась, но теперь ставки были подняты до предела. И Хадзимэ собирался сорвать банк. Любой ценой.