ты моя боль
Острие лезвия
Лед на окружном чемпионате пах совсем иначе, чем на старом тренировочном катке: здесь витал душный, сладковатый запах лака для волос, ментоловой мази от растяжений и концентрированного детского страха. На трибунах гудел рой родителей, судейские столики скалились черными микрофонами, а над ареной дрожал ослепительный, хирургически белый свет.
Кэсси стояла у борта, чувствуя, как под расшитым серебряными пайетками темно-синим платьем мелкой дрожью вибрирует каждая мышца. Сердце колотилось в горле.
Два часа дня. Ее выход.
Она знала, что Мэдди здесь нет. Та написала короткое, сухое сообщение еще утром: *«У Саманты аврал с мелким, не вырвусь. В шесть у "Джилли". Не вздумай облажаться, Говард»*.
Кэсси перечитала эти три строчки, наверное, раз пятьдесят. Свидание. Это было гребаное свидание, замаскированное под ультиматум, и мысль о нем заставляла легкие сжиматься в спазме сильнее, чем приближающийся прокат. В шесть вечера они должны были поставить точку — или сжечь дотла все мосты, оставив позади привычную ненависть.
– Кэсси Говард, на лед, – сухо объявил динамик.
Она сделала глубокий вдох, натянула на лицо дежурную, отрепетированную улыбку и толкнула калитку.
Первые секунды программы были чистой магией. Музыка — меланхоличный, нарастающий инструментал — подхватила ее, как течение. Кэсси скользила легко, упиваясь тем, как послушно тело отзывается на каждое движение. Никаких сомнений. Никаких чужих глаз, требующих покорности. Впереди был тройной риттбергер — элемент, который она отрабатывала последние три недели до кровавых мозолей.
Она пошла на дугу, набирая скорость. В голове на долю секунды вспыхнул образ: Мэдди, сидящая напротив в кабинке кафе, ее темные, голодные глаза, ее губы у самого уха.
*«Я хочу собрать нас заново».*
Кэсси оттолкнулась ото льда. Взмыла вверх. Обороты скрутились в идеальную, плотную спираль.
А затем, в момент приземления, мир раскололся.
Раздался негромкий, сухой щелчок — металл правого конька неестественно вильнул, болты крепления лезвия к подошве, кем-то аккуратно ослабленные до критического предела, просто вырвало с мясом из размякшей кожи ботинка.
Опоры больше не было.
Лезвие со скрежетом встало поперек хода. Кэсси не успела даже сгруппироваться. Ее на полной скорости швырнуло вперед и закрутило, словно тряпичную куклу. Сухой, тошнотворный треск кости утонул в грохоте, с которым ее тело врезалось в деревянный борт арены.
Удар выбил весь воздух из легких. Голова запрокинулась, висок обожгло ледяным крошевом, а правую ногу прошила такая чудовищная, ослепляющая боль, что звук собственной сирены в ушах заглушил испуганный вскрик зала. Кэсси покатилась по инерции дальше, оставляя на девственно-белом полотне неровную, пульсирующую полосу алой, густой крови.
Музыка оборвалась. Тишина рухнула на арену тяжелым саваном, а через секунду взорвалась криками тренеров, топотом медиков и воем приближающейся «скорой».
Кэсси лежала на животе, уткнувшись лицом в тающий снег. Перед глазами плыли темные круги, сквозь которые проступали светящиеся электронные часы на табло: *14:12*.
Она не успеет к шести.
Это была последняя связная мысль, прежде чем спасительная тьма накрыла ее с головой.
***
В 18:15 Мэдди Перез в десятый раз проверила стрелки на глазах в маленьком карманном зеркальце.
Идеальные. Острые, как бритва.
Она сидела в угловой кабинке дайнера «У Джилли» — полузаброшенного места на границе города, где пахло пригоревшими тостами, кофе десятичасовой давности и дешевым средством для мытья стекол. Сюда никогда не заглядывали их знакомые. Это было нейтральное, стерильное от общего прошлого пространство.
На Мэдди было облегающее черное трикотажное платье с открытыми плечами, тяжелое пальто небрежно брошено на спинку дивана, а длинные ногти нервно выстукивали сложный ритм по затертой пластиковой столешнице. Перед ней остывал вишневый пирог и два молочных коктейля.
В 18:30 официантка с кислым лицом налила ей вторую чашку черного кофе.
– Подружка опаздывает, детка? – скрипнула женщина, жуя жвачку.
– Она придет, – отрезала Мэдди с такой ледяной яростью в голосе, что официантка молча испарилась за стойкой.
Но Кэсси не пришла. Ни в 18:40, ни в семь.
Мэдди сжала телефон так сильно, что пальцы побелели. Четыре неотвеченных вызова. Гудки шли, ровные, бесконечные, бездушные, а затем включался дурацкий автоответчик с детским, поющим голосом Кэсси: *«Привет, вы дозвонились до Кэсс, оставьте сообщение после сигнала!»*
Внутри Мэдди все кипело. Огонь, который она с таким трудом усмиряла последние дни, превращая его в нечто мягкое, почти бережное, снова вспыхнул ядовитым, удушливым пламенем.
«Она струсила, – стучало в висках. – Дрянь. Маленькая, лживая, трусливая дрянь».
Кэсси испугалась того, что произошло в коридоре катка. Испугалась того взгляда, того полупоцелуя, того животного, темного притяжения, от которого у обеих сносило крышу. Она решила спрятаться под одеяло, запереться в своей детской комнатке с розовыми обоями и сделать вид, что ничего не было. Решила, что может просто так кинуть Мэдди Перез. Наказать ее за все прошлое унижение, заставить сидеть в вонючей забегаловке, как дуру, и ждать.
– Ну уж нет, милая, – прошипела Мэдди в пустой воздух. – Мы так просто не разойдемся.
Она швырнула на стол двадцатидолларовую купюру, не дожидаясь сдачи, рывком натянула пальто и вылетела в промозглый вечер.
Дорога до дома Говардов заняла пятнадцать минут, полных резких торможений, опасных обгонов и безумной, пульсирующей злости. Мэдди сжимала руль кожаными перчатками, репетируя слова, которые она выплюнет в это смазливое заплаканное лицо. Она собиралась выбить эту гребаную дверь с ноги. Зайти в ее спальню, схватить за плечи и встряхнуть так, чтобы у Кэсси наконец встали на место мозги.
Она покажет ей, что бывает с теми, кто пытается играть с ней в молчанку.
Машина Мэдди с визгом покрышек затормозила у подъездной дорожки дома Кэсси.
Мэдди выскочила наружу, хлопнув дверью так, что эхо разнеслось по сонной пригородной улице. Но стоило ей сделать шаг к крыльцу, как ярость в ее груди наткнулась на невидимую, холодную стену.
Дом не был темным.
Парадная дверь была распахнута настежь, полоса желтого электрического света падала на мокрую траву газона. На дорожке криво стоял седан Сьюзен — задняя дверца даже не была прикрыта до конца, словно из машины выбегали в панике.
А на деревянных ступенях крыльца, прямо в холодной сырости, сидели две фигуры.
Мэдди замерла на дорожке. Каблук сапога застрял в стыке плит.
Сьюзен была в одной тонкой домашней кофте. Ее лицо, обычно подтянутое тоннами тонального крема и маскирующее похмелье дежурной улыбкой, сейчас превратилось в серую, обвисшую маску. Она держала в трясущихся пальцах тлеющую сигарету, пепел с которой падал прямо на ее джинсы, и бессмысленно смотрела в пустоту, периодически вздрагивая от сухого, беззвучного рыдания.
Рядом, сжавшись в комок и обхватив колени руками, сидела Лекси. Ее темные волосы растрепались, плечи судорожно ходили ходуном, а лицо было мокрым и красным от слез. В руках она сжимала спортивную куртку Кэсси — ту самую, небесно-голубую, в которой та всегда ездила на тренировки. На рукаве куртки темнело огромное, заскорузлое бурое пятно.
Кровь.
Воздух в легких Мэдди моментально заледенел. Вся злость, весь яд, вся отрепетированная надменность осыпались вниз, как дешевая штукатурка при землетрясении. Пол ушел из-под ног. В животе образовалась черная дыра, засасывающая внутрь все внутренности.
Она медленно, словно во сне, подошла ближе. Каблуки больше не стучали уверенно — шаги были неуверенными, ломкими.
– Лекси? – позвала Мэдди. Голос прозвучал сипло, чужой и незнакомый.
Девушки на крыльце вздрогнули одновременно. Лекси подняла опухшие, полные немого ужаса глаза. Сьюзен лишь дернула подбородком, выронив окурок на ступени.
– Мэдди?.. – прошептала Лекси, и ее голос сорвался на всхлип. – Что ты… ты разве не…
– Где она? – Мэдди подошла вплотную, глядя сверху вниз на кровавое пятно на куртке. Ее сердце заколотилось с такой бешеной, нечеловеческой частотой, что в глазах потемнело. – Где Кэсси? Почему вы здесь? Что это за кровь, черт вас дери?!
– Ее коньки… – выдавила Лекси, задыхаясь от новых слез. Она уткнулась лицом в ладони, ее трясло крупной дрожью. – Кто-то… боже, Мэдди, кто-то открутил лезвие. Шурупы были срезаны. Она прыгнула… она упала на полной скорости. Прямо в борт.
Каждое слово падало на голову Мэдди чугунной плитой.
*Кто-то открутил лезвие.*
*Упала на полной скорости.*
– Что с ней? – закричала Мэдди, теряя контроль. Она упала на колени прямо перед Лекси, не заботясь о своем дорогом платье, и вцепилась тонкими пальцами в ее плечи, сжимая их до боли. – Лекси, посмотри на меня! Что с ней?! Она жива?!
Сьюзен наконец подала голос — надтреснутый, хриплый, пахнущий дешевой водкой и абсолютным отчаянием:
– Открытый перелом, Мэдди. Бедро и голень. Смещение… разрыв связок. Черепно-мозговая. Она… она потеряла столько крови на этом гребаном льду…
Сьюзен закрыла лицо руками и завыла — низко, по-звериному, как воют матери, чей мир только что переехал грузовик.
– Ее увезли в Пресвитерианский госпиталь, – сквозь рыдания проговорила Лекси, глядя на побелевшее, восковое лицо Мэдди. – Ее сразу забрали в операционную. Нас… нас выставили, сказали ждать, потому что Сьюзен устроила скандал, а там… там операция будет идти часов шесть. Они сказали… врач сказал, что если они не соберут кость, она… она больше никогда не сможет нормально ходить. Не то что кататься. Ходить, Мэдди!
Слова Лекси отдавались в голове Мэдди гулким, металлическим эхом.
*Она не пришла, потому что умирала на операционном столе.*
*А Мэдди в это время злилась из-за остывшего вишневого пирога.*
Вся та спесь, вся гордыня, вся многомесячная война — все это в одну секунду превратилось в ничтожный, бессмысленный прах. Внутри Мэдди что-то лопнуло с тем же сухим, страшным звуком, с каким ломается кость под лезвием конька.
Она вспомнила, как Кэсси стояла на льду пару дней назад — свободная, парящая, живая. Вспомнила ее фразу: *«Я решила вспомнить, каково это — делать что-то для себя»*.
И теперь это «для себя» у нее отобрали. Размозжили о деревянный борт.
Кто? Какая тварь посмела тронуть ее коньки?
Но эта мысль — темная, смертоносная, обещающая вендетту — мелькнула лишь на периферии сознания. Сейчас было важно только одно.
Кэсси.
Мэдди резко поднялась на ноги. Колени ныли от удара о ступени, но она не почувствовала ничего. В ее глазах не было слез — только дикий, звериный огонь первобытного страха.
– Ключи, – коротко бросила она Лекси.
– Что? – растерялась та, размазывая слезы по щекам.
– Я еду туда.
– Тебя не пустят, Мэдди! – крикнула Сьюзен из темноты крыльца. – Туда пускают только семью! Нас не пустили!
Мэдди даже не обернулась.
– Пусть только попробуют меня остановить, – процедила она сквозь зубы.
Она развернулась на каблуках и побежала к своей машине. Дверца распахнулась, мотор взревел, разрезая тишину сонного района. Мэдди вдавила педаль газа в пол, и машина сорвалась с места, выкручивая руль и взвизгивая шинами по мокрому асфальту.
***
Дорога до Пресвитерианского госпиталя превратилась в размытую неоновую ленту. Мэдди пролетала перекрестки на желтый, плевать хотела на спидометр, сжимала зубы так, что челюсть сводило судорогой.
«Только живи, – стучало в висках в унисон с бешеным ритмом мотора. – Слышишь меня, Говард? Только попробуй сдохнуть. Только попробуй бросить меня вот так».
Она вспомнила ее щеку под своими пальцами. Влажную, горячую, пахнущую льдом и растерянностью. Вспомнила испуганный, но такой отчаянно жадный взгляд голубых глаз. Мэдди только сейчас поняла, с кристальной, ужасающей ясностью: она не просто хотела ее вернуть. Она любила ее. Любила этой больной, собственнической, вывернутой наизнанку любовью, которая родилась из дружбы, переплавилась в ненависть и теперь восстала из пепла уродливым, но несокрушимым монстром.
И если этот монстр потеряет Кэсси сейчас — он сожрет Мэдди изнутри.
Больничная парковка встретила ее холодным моросящим дождем. Мэдди даже не накинула пальто — бросила его на заднее сиденье и в одном открытом черном платье побежала к раздвижным стеклянным дверям приемного покоя.
Внутри пахло спиртом, хлоркой и безысходностью.
– Кэсси Говард! – Мэдди нависла над высокой стойкой регистрации, уперевшись ладонями в стекло. Ее идеальная укладка промокла под дождем, черные пряди прилипли к щекам, а стрелки у глаз впервые за много лет слегка потекли от капель воды.
Пожилая медсестра недовольно подняла голову от бумаг:
– Девушка, успокойтесь. В реанимационное отделение посторонним нельзя. Кем вы ей приходитесь?
– Я ее… – слово застряло в горле. «Подруга» звучало слишком мелко, грязно, фальшиво. «Сестра» — ложь, которую легко проверить по базе.
Мэдди подалась вперед, в ее темных глазах горело такое чистое, концентрированное бешенство пополам с болью, что медсестра невольно отпрянула назад на стуле.
– Я тот человек, который разнесет здесь все к чертовой матери, если вы сию секунду не скажете мне, на каком этаже идет операция, – прошипела Мэдди, понизив голос до смертоносного шепота. – Где она?
Медсестра сглотнула, пару секунд всматриваясь в безумное, прекрасное лицо девушки напротив, а затем торопливо застучала по клавишам:
– Третий этаж. Блок Б. Хирургия травмы. Но вас все равно не…
Мэдди уже не слушала.
Она метнулась к лифтам, яростно вдавила кнопку вызова, но, не дождавшись, рванула на пожарную лестницу. Каблуки гулко грохотали по бетонным ступеням. Один пролет, второй, третий. Дыхание сбилось, ребра жгло, но она не останавливалась.
Тяжелые двери хирургического отделения распахнулись с грохотом.
Здесь было пусто и тихо, как в склепе. Длинный коридор с мерцающими лампами дневного света. Ряд пустых пластиковых стульев вдоль стены.
И над одной из двойных дверей в самом конце коридора горело кроваво-красное табло:
*«ИДЕТ ОПЕРАЦИЯ».*
Мэдди замерла посреди коридора. Силы внезапно покинули ее. Ноги подкосились, и она медленно, цепляясь ладонью за холодную крашеную стену, опустилась на жесткий больничный стул напротив этих дверей.
Она посмотрела на свои руки. Безупречный бордовый маникюр. Тонкие запястья. На них не было крови, но Мэдди казалось, что ее ладони по локоть измазаны тем самым алым снегом.
Она хотела сломать лед между ними. Хотела подчинить себе волю Кэсси, заставить ее признать их связь, вытащить ее наружу.
Вместо этого сломалась сама Кэсси.
Мэдди закрыла лицо руками. Плечи дрогнули, и в пустом, ледяном коридоре раздался первый, задушенный, отчаянный всхлип. Королева школы, недосягаемая Мэдди Перез сидела на полу перед операционной в мокром платье и плакала так, словно вместе с костями Кэсси Говард на том катке перемололи всю ее собственную жизнь.
А затем над дверью хирургии что-то негромко щелкнуло. Красный огонь табло продолжал гореть.
Мэдди подняла голову. Стерла слезы ладонью, размазывая черную тушь по скулам. В ее взгляде сквозь пелену горя снова начало проступать нечто иное — холодное, расчетливое и беспощадное.
Кто-то открутил лезвия. Кто-то решил, что может безнаказанно покалечить то, что принадлежало ей.
– Ты поправишься, Касс, – прошептала Мэдди в глухую тишину коридора, глядя на закрытые двери. – Клянусь богом, ты снова встанешь на этот гребаный лед. А того, кто это сделал, я найду. И заставлю сожрать эти болты до единого.
Она откинулась затылком на стену и приготовилась ждать. Сколько бы часов это ни заняло.