Цена независимости
Слепые зоны
Огонёк сигареты тлел медленно, роняя серый пепел на мокрый асфальт у левого переднего крыла «Импалы».
Дин зябко повёл плечами под кожаной курткой. Вечерний воздух в Небраске горчил гарью и сыростью приближающегося дождя. Где-то вдалеке, за полосой чахлого кустарника, выла бездомная собака – протяжно, тоскливо, царапая слух. Дин поморщился, затянулся в последний раз и щелчком отправил окурок в лужу.
Шипение угасшего табака показалось неестественно громким в застывшей тишине мотельной стоянки.
– Десять минут, Сэмми, – пробормотал Дин себе под нос, бросая взгляд на наручные часы со сколотым циферблатом.
Прошло пятнадцать. Потом двадцать.
Дин не любил ждать. Терпение никогда не входило в список его охотничьих добродетелей, но сегодня он готов был топтаться у капота хоть час. Лишь бы мелкий спустил пар. Лишь бы перестал смотреть на отца этим бешеным, волчьим взглядом, от которого у самого Дина под ложечкой противно сосало.
Они снова сцепились насмерть. С каждым разом эти вспышки становились всё яростнее, всё разрушительнее, словно два свинцовых шара сталкивались на предельной скорости. И между ними всегда стоял Дин, пытаясь поймать удар на себя, подставить ребра, отшутиться, заткнуть дыру в трещащей по швам плотине.
«Пирог со сливками, – напомнил себе Дин, пытаясь отогнать дурное предчувствие. – Скормлю ему кусок размером с колесо, дам выговориться, пока папа не вернулся от информатора. К утру всё уляжется. Всегда укладывалось».
Дин хлопнул ладонью по прохладному металлу крыла и шагнул к железной пожарной лестнице. Ступени под его тяжелыми армейскими ботинками заскрипели, поднимая его на второй этаж, прямо к номеру сорок два. Вывеска над дверью моргала ядовитым зеленым светом, гудя, как рассерженный шершень.
Дин нажал на ручку. Дверь оказалась незапертой – она легко подалась внутрь с тихим, масляным щелчком.
– Эй, лохматый, ты там уснул в раковине, что ли? Время вышло, pie is waiting...
Слова застряли в горле.
В комнате никого не было.
Лампа под пыльным абажуром всё так же монотонно звенела на высокой ноте. Воздух колыхался от ледяного сквозняка, врывающегося из приоткрытой двери ванной комнаты. На полу посреди номера валялся скомканный бумажный шарик – те самые университетские буклеты, которые отец в ярости швырнул в урну, но промахнулся.
– Сэм? – позвал Дин, делая шаг вперед. Половицы предательски скрипнули.
Тишина.
Дин толкнул хлипкую фанерную дверь ванной. Крошечное, выложенное выцветшей зеленой плиткой помещение встретило его сырым холодом. Окно, ведущее на задний глухой двор мотеля, было распахнуто настежь. Дешёвая занавеска из полиэтилена бешено билась о раму, словно птица в силках. На мокром подоконнике темнел смазанный след рифлёной подошвы – сорок третий размер, правая нога заваливается внутрь. Сэм.
– Твою мать, – выдохнул Дин.
Он метнулся обратно в комнату, и его взгляд упал на прикроватную тумбочку.
Там лежали вещи. Мелочи, которые заставили сердце Дина пропустить тяжелый, болезненный толчок.
Пластиковый черный кирпич мобильного телефона – старый, затертый на углах пейджер-раскладушка, который отец купил Сэму на прошлый день рождения, чтобы тот всегда был на связи во время зачисток. Экран был темным, батарея вынута и аккуратно положена рядом.
Чуть поодаль блестела сталь: короткий охотничий тесак в кожаных ножнах, банка с оружейной смазкой и запечатанная пачка соли. Всё то, без чего Джон запрещал даже выносить мусор.
Сэм не просто вышел остыть. Сэм избавился от всего, что связывало его с ними.
Дин рванул дверцу старого встроенного шкафа. Пусто. Ни брезентового рюкзака, ни школьных тетрадей. Под кроватью валялась только пыль и забытый шерстяной носок.
– Сэмми! – крикнул Дин, уже не сдерживаясь. Голос сорвался, эхом ударившись о низкий потолок мотеля.
Ответа не было.
Дин подскочил к окну ванной, перегнулся через подоконник, вглядываясь в черную пасть переулка. Внизу темнел сырой гравий, дальше – полоса заброшенных гаражей и трасса. Дождь начинал моросить, размывая контуры мира мелкой, колкой сеткой.
«Он ушел минут пятнадцать назад. Максимум двадцать, – лихорадочно заработал мозг, цепляясь за тренировки, за армейские схемы выслеживания, вбитые отцом с пеленок. – Он пешком. У него рюкзак. Он долговязый, заметный, в темной куртке. Далеко не ушел».
Дин не стал спускаться по лестнице – он перемахнул через подоконник, повис на руках и спрыгнул вниз, спружинив на полусогнутых. Гравий хрустнул под ботинками.
– Сэм!
Дин рванул по переулку, на бегу расстегивая куртку, чтобы легче было дышать. Воздух обжигал легкие. Он выскочил на главную улицу городка, залитую мертвенным светом натриевых фонарей. Редкие машины проносились мимо, обдавая тротуар грязными брызгами. Пусто.
За углом светилась витрина той самой закусочной, куда Дин обещал отвести брата. Он влетел внутрь, заставив колокольчик над дверью истошно взвизгнуть. Две пожилые официантки в застиранных розовых передниках вздрогнули, уставившись на взмыленного парня с бешеными зелеными глазами.
– Парень высокий не заходил? – выпалил Дин, нависая над стойкой. – Шестнадцать лет, волосы темные до плеч, капюшон натянут, рюкзак зеленый?
– Нет, милый, – испуганно моргнула женщина с бейджиком «Мардж». – Тут только мистер Доусон кофе пил полчаса назад...
Дин не дослушал. Выскочил наружу, хлопнув дверью.
Автостанция. Ближайшая станция находилась в шести кварталах, у железнодорожного переезда.
Он бежал так, будто за ним гнался адский пес. Мышцы горели, в боку закололо, но Дин не сбавлял темпа. В голове крутился один и тот же образ: Сэм, стоящий у окна мотеля, сжатые кулаки, побелевшие губы и эти страшные слова: *«Я ненавижу тебя»*.
«Нет, нет, нет, ты не мог, мелкий. Ты психанул. Ты просто пошел на станцию, чтобы попугать нас. Ты сидишь там на скамейке, дуешься и ждешь, пока я приду и всыплю тебе по первое число».
Крошечное здание автовокзала воняло мочой, дешевым табаком и застарелым машинным маслом. Дин ворвался в полутемный зал ожидания, скользя взглядом по трем пластиковым креслам. Пьяный бродяга спал, укрывшись газетой. Кассирша за мутным бронированным стеклом равнодушно жевала жвачку, уставившись в портативный телевизор.
– Рейс на Денвер ушел? – Дин ударил ладонью по стеклу кассы.
Женщина лениво подняла крашеные брови:
– Десять минут назад ушел, парень. Следующий только в шесть утра.
– Высокий подросток брал билет? Длинные волосы, рюкзак?
– Слушай, милок, тут за день сотня таких шляется. Я лица не запоминаю. Деньги дали – билет дала. Отойди, не загораживай экран.
Дин опустил руки. Пальцы мелко, предательски дрожали.
Он вышел на пустую посадочную платформу. Мокрый асфальт блестел в свете одинокого фонаря, на путях стояла пара ржавых товарных вагонов. Никого. Ни шороха. Только мелкий дождь колотил по козырьку навеса.
Сэм исчез.
***
Дин вернулся в номер мотеля через час. Он не шел – волочил ноги, чувствуя, как холодная влага пропитала одежду до самых костей, но внутренний озноб был страшнее. Это был озноб чистой, ледяной паники.
В номере всё оставалось точно так же.
Дин подошел к столу, взял в руки оставленный телефон брата. Взвесил на ладони. Пустая железка. Бесполезный кусок пластика.
«Почему он оставил нож? – пульсировала в висках неотвязная мысль. – Он же знает, что в темноте. Он знает, что творится за пределами городов! Как он мог уйти без железа? Без соли? Он же... он же просто мясо для любой бродячей твари!»
Дин опустился на край своей кровати, сжав голову руками. Пальцы запутались в коротких волосах, выдирая пряди от бессилия.
Ему двадцать лет. Всего двадцать. Но последние десять из них он отвечал за одну-единственную вещь во вселенной: *следить за Сэмми*.
Это не было просьбой. Это было законом мироздания, выжженным на внутренней стороне век. «Береги брата, Дин. Следи за ним, Дин. Прикрой его, Дин». Если Сэм кашлял – Дин искал лекарства. Если Сэм получал двойку – Дин шел в школу разбираться с учителями. Если Сэм плакал от кошмаров – Дин сидел рядом, пока тот не засыпал.
А теперь Сэма не было.
Звякнула дверная ручка.
Дин вскинулся, как от удара током, подскакивая на ноги. Рука рефлекторно скользнула под куртку, к рукояти кольта, но тут же опустилась.
В комнату вошел Джон.
От отца пахло мокрым брезентом, сигаретным дымом и дешевым виски, которым он запивал усталость. Лицо Джона казалось высеченным из гранита: глубокие складки у рта, темные круги под глазами, недельная щетина. Он бросил ключи от пикапа на стол – они звякнули ровно рядом с брошенным телефоном Сэма.
– Информатор подтвердил перевертыша, – глухо произнес Джон, стягивая мокрую куртку и вешая ее на спинку стула. – Завтра в четыре утра выезжаем. Нужно успеть до рассвета, пока тварь не сменила шкуру.
Дин стоял посреди комнаты, не шевелясь. Горло пересохло так, что каждое слово приходилось выталкивать силой.
– Пап...
Джон остановился, расстегивая кобуру на поясе. Окинул комнату беглым, цепким взглядом. Заметил открытую дверь в ванную, пустоту на второй кровати.
– Где мелкий? – голос отца упал на полтона, в нем сразу прорезались командные, стальные нотки. – Опять дуется? Я сказал ему выбросить те бумаги и готовиться к смене дислокации.
Дин почувствовал, как к горлу подкатывает тошнота. Сердце колотилось в ребра, готовое пробить грудную клетку.
«Скажи ему. Скажи прямо сейчас. Он отец, он подключит свои связи, обзвонит охотников, поднимет на уши полицию по своим фальшивым жетонам...»
Но следом в памяти вспыхнул взгляд Джона. Тот самый бешеный, фанатичный огонь, когда отец ломал непокорность Сэма. Если Джон узнает, что Сэм сбежал – спланированно, оставив оружие, выбрав нормальную жизнь вместо войны, – он не просто разозлится. Он сотрет Сэма в порошок. Он объявит на него охоту, как на дезертира, а когда найдет – запрет в мотеле, лишит малейшего шанса на воздух, превратит жизнь брата в сущий ад. Или, что хуже, отречется. Вычеркнет из жизни, как сломанную деталь винтовки.
А Сэм не выдержит. Сэм сломается или возненавидит их обоих окончательно.
«Я должен найти его сам, – забилась паническая, лихорадочная мысль. – Я найду его за сутки. Он не мог уехать далеко. Я перехвачу его на пересадке, вправлю мозги, привезу обратно, и старик даже ничего не заметит. Я все исправлю. Я старший. Это мой косяк».
– Дин? – нахмурился Джон, шагнув ближе. – Я тебя спросил. Где Сэм?
– Он... – Дин сглотнул ком в горле, натягивая на лицо привычную, небрежную ухмылку, которая сейчас казалась прибитой к лицу ржавыми гвоздями. – Он внизу, пап. В круглосуточной прачечной за углом.
Джон замер, подозрительно прищурившись:
– В прачечной? В полночь?
– Да, – Дин пожал плечами, пряча трясущиеся пальцы в карманы джинсов. – Мы промочили куртки на той чертовой заправке, а завтра долгая дорога. Мелкий психовал, я велел ему пойти перестирать вещи, чтобы он проветрил мозги. Заодно картошки из дайнера притащит.
Джон тяжело вздохнул, потирая переносицу. Напряжение в его плечах чуть спало, уступив место привычной, давящей усталости.
– Щенок, – процедил отец, отворачиваясь к столу. – Вечно строит из себя оскорбленную невинность. Ладно. Пусть стирает. Через полчаса чтобы был здесь и спать. Подъем в четыре.
– Слушай, пап, – быстро перебил Дин, пока голос не дрогнул. – Насчет завтра... Нам с Сэмом нужно сначала заскочить в Омаху. Я там оставил запасной комплект дисков для Импалы у одного знакомого механика. Без нормальной резины по такой слякоти мы перевертыша не догоним.
Джон резко повернулся:
– Какие к черту диски, Дин? У нас охота!
– Мы управимся за день! – Дин сделал шаг вперед, вкладывая в голос всю убедительность, на которую был способен. – Честно, пап. Ты поезжай вперед, начни выслеживать, проверь местный морг. А мы с Сэмом подтянемся к вечеру вторника. На двух машинах мы только светимся лишний раз. Дай нам сутки. Я прослежу за ним, обещаю. Он будет готов к бою.
Джон долго смотрел на старшего сына. Его тяжелый, рентгеновский взгляд будто просвечивал Дина насквозь, выискивая малейшую трещину во лжи. Дин стоял прямо, не отводя глаз, хотя внутри всё выгорало дотла.
– Сутки, – наконец отрезал Джон. – Если к вечеру вторника вы не будете на точке рандеву в Кливленде – пеняй на себя, Дин. Я не собираюсь нянчиться с вами обоими.
– Договорились, – выдохнул Дин, чувствуя, как невидимая петля на шее чуть ослабла, лишь затем, чтобы затянуться крепче.
***
Он не спал ни секунды.
Едва забрезжил рассвет и за окном взревел мотор отцовского пикапа, Дин сорвался с места.
Первые двадцать четыре часа превратились в кошмарный калейдоскоп из запаха бензина, скрипа тормозов «Импалы» и сотен бессмысленных вопросов.
Дин прочесал городок сантиметр за сантиметром. Он побывал на всех трех бензоколонках на выезде на федеральную трассу. Он тряс сонных кассиров, показывая школьную фотографию Сэма, которую тайком таскал в бумажнике.
– Нет, парень. Не видел.
– Может, и проходил кто-то, мало ли бродяг?
– Не помню.
Дин поехал по маршруту междугороднего автобуса. Он гнал «Импалу» на пределе возможностей, стрелка спидометра дрожала на отметке девяносто миль в час. Мотор ревел, дворники едва справлялись с хлещущим дождем, а Дин впивался пальцами в руль, шепча ругательства, молитвы и бессвязные обещания:
«Только найдись, слышишь? Только найдись, Сэмми. Я не скажу отцу. Я помогу тебе с этими чертовыми бланками. Хочешь колледж? Черт с тобой, я сам накоплю тебе на этот колледж, буду пахать на трех автомойках, только выйди на следующей остановке...»
Но на автовокзале в Линкольне диспетчер лишь развел руками: билеты продавались без документов, пересадок было четыре десятка. Сэм мог уехать в Чикаго, мог свернуть на юг, в Канзас, мог раствориться в бесконечных степях Небраски.
К исходу первых суток Дин стоял на заправке посреди ночной пустоты, заливая бензин в бак. Его шатало от усталости. Глаза налились кровью, веки саднило, как от песка.
Он понял.
Сэм не просто сбежал в приступе подростковой истерики. Сэм использовал против них всё, чему их учил Джон.
*«Если за тобой хвост – никогда не пользуйся кредитками. Только наличные мелкого достоинства. Меняй транспорт каждые триста миль. Не светись на камерах. Не оставляй цифрового следа. Стань невидимкой».*
Сэм был чертовым отличником. Он впитал отцовские инструкции идеально. Он знал все слепые зоны, все лазейки, все способы затеряться в огромной, раскинувшейся на тысячи миль стране. И самое жуткое – Сэм знал, как думает Дин. Он знал, где Дин станет искать в первую очередь, и целенаправленно обходил эти места стороной.
– Сукин ты сын, – прохрипел Дин в темноту, упираясь лбом в холодное стекло водительской двери. – Умный сукин сын...
Телефонный звонок застал его во вторник в три часа дня. Мобильник отца завибрировал в кармане, заставив Дина вздрогнуть всем телом.
Он медленно вытащил трубку. Нажал кнопку приема.
– Дин, – коротко бросил Джон. Связь трещала от помех. – Я на месте. Тварь залегла на заброшенном складе у доков. Вы где?
Воздух застрял в горле. Дин стоял на обочине какого-то безымянного шоссе в пятистах милях от Кливленда. Перед ним расстилались серые, унылые кукурузные поля.
– Пап... – голос предательски дрогнул.
– Дин? – тон отца мгновенно изменился. Исчезла деловитость, появился холодный, опасный металл. – Почему вы не на точке? Где Сэм? Дай ему трубку.
– Он... он не может подойти, – соврал Дин, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Язык казался чужим, неповоротливым. – Мы попали в аварию, пап. Мелкая вмятина, радиатор потек. Мы застряли в мастерской под Толидо.
– Не ври мне, – рявкнул Джон так, что динамик зашипел. – Ты врешь, Дин. Я слышу по твоему голосу. Что произошло? Сэм ранен? Вас выследили?!
– Нет! Никто нас не выследил!
– Тогда где твой брат?!
Дин зажмурился. Слез не было – была только выжженная, черная пустота внутри, сжимающая ребра до треска.
– Он ушел, пап, – шепотом произнес Дин.
– Что значит «ушел»? – тишина на том конце провода стала зловещей, тяжелой, как могильная плита.
– Он сбежал. В ту ночь, в мотеле. Пока я ждал его у машины. Он вылез через окно. Я искал его двое суток, пап. Я прочесал всё, я думал, что перехвачу его на станции, но он... он смылся. Чисто. Без оружия, без телефона.
Тишина длилась так долго, что Дину показалось, будто связь оборвалась. Слышно было только прерывистое, тяжелое дыхание отца – дыхание раненого медведя.
– Ты... скрыл это от меня? – тихо, с пугающим спокойствием спросил Джон.
– Я хотел найти его сам! Я думал, он просто психанул из-за ссоры, я не хотел, чтобы ты...
– Заткнись, – оборвал отец. Каждое слово падало свинцовой гирей. – Ты оставил его без присмотра. Ты позволил шестнадцатилетнему пацану уйти в ночь без оружия. А потом двое суток врал мне в лицо.
– Папа, пожалуйста...
– Возвращайся в мотель в Небраске. Сиди там и жди меня. Я закончу с тварью и приеду. Если он объявится – привяжи его к кровати, черт побери. Ты провалился, Дин. Твоя единственная задача была – беречь семью.
Короткие гудки ударили по барабанным перепонкам.
Дин медленно опустил руку. Телефон выпал из ослабевших пальцев, глухо стукнувшись о резиновый коврик «Импалы».
«Ты провалился, Дин».
Слова отца эхом отдавались в висках, заглушая шум ветра.
***
Прошла неделя. Затем вторая.
Джон приехал через три дня после того звонка – с перевязанным плечом, с почерневшим от ярости лицом. Разговора не получилось. Был только короткий, яростный допрос: что взял? сколько денег было? куда мог поехать?
Дин отвечал механически, глядя в пол. Он не сказал про триста долларов, которые Сэм копил на экзамены. Он не сказал про брошюры Стэнфорда. Это была последняя тайна Сэма, которую Дин упрямо сжимал в зубах, защищая брата даже тогда, когда тот бросил его одного.
Отец обзвонил всех: Бобби Сингера, пастора Джима, охотников в Мичигане, Колорадо, Техасе. Джон поднял старые связи в полиции, запросил ориентировки на пропавших подростков.
Ничего.
Сэм словно испарился. Мальчик ростом под шесть футов с упрямым подбородком и привычкой хмуриться просто исчез с карты Соединенных Штатов.
На десятый день Джон не выдержал.
Они сидели в очередном мотеле – на этот раз в Индиане, куда привел ложный след. Отец сидел над картой, чертя циркулем бессмысленные круги вокруг узловых станций.
– Он вернется, – глухо сказал Джон, не поднимая головы. Пальцы сжимали армейский карандаш так, что грифель хрустнул и раскрошился по бумаге. – Жрать захочет – вернется. Мир снаружи быстро собьет с него спесь. Он поймет, каково это – быть одному, когда в темноте щелкают челюсти.
– А если не вернется? – тихо спросил Дин.
Он сидел на полу у стены, прижимая колени к груди. Он не брился больше недели, под глазами залегли темные, почти лиловые синяки. Дин спал урывками – по два-три часа, вздрагивая от каждого скрипа, вскакивая посреди ночи с криком «Сэм!», сжимая в руке холодное железо.
Джон поднял на него тяжелый, воспаленный взгляд:
– Значит, он сделал свой выбор. Насильно воином не станешь. Если он решил стать овцой на заклание – я не стану бегать за ним по всей стране. У нас есть работа. Охота не ждет, Дин. Завтра мы выезжаем на вендиго в Миннесоту.
Дин посмотрел на отца, и впервые в жизни внутри что-то надломилось. Треснуло с сухим, мертвым звуком.
«Он бросил его, – с леденящим ужасом подумал Дин. – Старик просто вычеркнул его. Списал в утиль, как сломанное ружье».
– Я не поеду, – тихо сказал Дин.
Джон медленно выпрямился во весь свой немалый рост. Воздух в комнате мгновенно сгустился, запахло грозой.
– Что ты сказал?
– Я не поеду в Миннесоту, – Дин поднялся на ноги. Он был на полголовы ниже отца, но сейчас смотрел прямо в его налитые кровью глаза. – Ты можешь ехать куда хочешь. Хоть к черту на рога. А я буду искать его.
– Ты подчиняешься моим приказам, солдат! – рявкнул Джон, шагнув вперед, впечатывая палец в грудь Дина. – Твой брат предал нас! Он бросил оружие посреди войны! Ты нужен мне на охоте!
– Сэм не солдат! – выкрикнул Дин, и голос его сорвался на хрип. Вся боль, вся паника, копившаяся эти две недели, вырвалась наружу грязным, удушливым потоком. – Ему шестнадцать, черт тебя побери! Шестнадцать! Он ребенок, папа! Он ребенок, которого ты загнал в угол своими гребаными тренировками!
Удар был быстрым и тяжелым. Костяшки Джона врезались Дину в скулу. Голова мотнулась, во рту разлился знакомый медный привкус крови. Дин отлетел к стене, ударившись лопатками о фанеру, но удержался на ногах.
Джон тяжело дышал, сжимая кулак. В глазах отца на секунду мелькнуло что-то похожее на ужас от содеянного, но тут же сменилось глухой, непроницаемой броней.
– Завтра в шесть утра, – процедил Джон сквозь зубы. – Или ты в машине, или ты свободен. Выбирай, Дин.
Утром пикап Джона уехал на север в одиночестве.
***
Дин остался один.
Паника больше не накатывала волнами – она стала средой обитания. Она жила в легких вместо кислорода, текла по венам вместо крови, стучала в висках при каждом ударе сердца.
Он колесил по штатам без остановки.
Дин превратился в призрак за рулем черной «Импалы». Он спал прямо в машине, на обочинах дорог, подложив под голову свернутую куртку. Он питался холодными бобами из банок и энергетиками, от которых дрожали руки и сводило желудок. Магнитола молчала: рев «Лед Зеппелин» и «Металлики», который Дин раньше обожал, теперь казался невыносимым шумом. Ему нужна была тишина, чтобы услышать.
Услышать что? Он сам не знал.
Каждый раз, когда на встречной полосе мелькал силуэт высокого паренька с брезентовым рюкзаком, Дин вдавливал педаль тормоза в пол. Машину заносило, визжали покрышки, летели комья грязи. Дин вылетал наружу, крича имя брата, подбегал к ошарашенному подростку – и каждый раз видел чужое, испуганное лицо.
– Извини, обознался, – бросал Дин хрипло и возвращался в машину, чтобы там, уткнувшись лбом в баранку руля, глухо выть от раздирающей грудь пустоты.
Он начал проверять морги.
Это был самый страшный ад. Дин подделывал жетоны маршалов, надевал дешевый строгий костюм, который висел на нем мешком из-за сброшенных за месяц десяти фунтов, и шел вниз, в холодные подвалы местных патологоанатомов.
«Неопознанный белый мужчина, возраст примерно шестнадцать-восемнадцать лет. Найден на путях. Найден в реке. Найден за гаражами».
Каждый раз, когда санитар брался за край белой клеенки, у Дина перехватывало дыхание так, что темнело в глазах. Он мысленно прощался с жизнью, готовясь увидеть длинную челку, высокий лоб, родинку на шее.
И каждый раз, когда под простыней оказывалось чужое, мертвое лицо, Дин чувствовал омерзительную, чудовищную смесь облегчения и нового витка ужаса. Жив. Значит, где-то жив. Но где? С кем? Сыт ли он? Есть ли у него теплая куртка? Не зажали ли его в углу упыри?
– Сэмми, пожалуйста, – шептал Дин в прокуренном салоне «Импалы», глядя на бесконечную серую ленту шоссе шестьдесят шесть. – Подай хоть один знак. Хоть один чертов знак. Позвони Бобби. Позвони в полицию. Скажи, что тебя украли пришельцы, что угодно... Просто дай знать, что ты дышишь.
Шли недели. Ноябрь сменился декабрем.
Одиночество сводило с ума. Раньше Дин не замечал, сколько места занимал Сэм. Младший брат вечно бурчал, раскладывал свои учебники на заднем сиденье, возмущался диетой из гамбургеров, включал дурацкие радиостанции с новостями вместо нормального рока. Сэм заполнял собой всё пространство, он был воздухом, которым Дин дышал, даже не задумываясь об этом.
Теперь на заднем сиденье лежали только пустые кофейные стаканчики и коробки из-под патронов.
Тишина в машине давила на барабанные перепонки, как глубина в Марианской впадине. Иногда Дину казалось, что он слышит голос брата: *«Дин, ты пропустил поворот. Дин, проверь уровень масла»*. Он резко поворачивал голову – и видел лишь пустое пассажирское кресло с прожженной сигаретой обивкой.
Он сходил с ума. Он знал это. Паника переросла в хроническую, тлеющую манию.
Дин завел блокнот. Туда он выписывал все случаи странных смертей, нападений животных, необъяснимых происшествий по всей стране. Если Сэм начал охотиться один – он оставит след. Но следов не было. Ни призраков, сожженных солью, ни вампиров с отрубленными головами.
Сэм словно вычеркнул сверхъестественное из своей вселенной. Или вселенная стерла его.
***
Середина декабря выдалась лютой. Ледяной дождь сменялся мокрым снегом, превращая дороги в каток.
Дин остановился на ночлег у мотеля на границе Айовы. Денег почти не оставалось – он спустил последние сбережения на бензин и фальшивые документы. Пришлось вскрыть пару банкоматов старым дедовским способом, но даже на это не было сил.
Он лежал на кровати прямо в одежде, уставившись в потолок. В номере пахло дешевым стиральным порошком и хлоркой. На тумбочке стояла недопитая бутылка дешевого бурбона.
Его личный мобильник – тот самый номер, который Сэм знал наизусть, который был выбит на внутренней стороне его собачьего жетона, – лежал на животе Дина. Он не выключал его никогда. Он заряжал его от прикуривателя «Импалы» при первой возможности, боясь пропустить даже один гудок.
В три часа ночи телефон зазвонил.
Звук разорвал тишину, как выстрел из дробовика прямо над ухом.